На фронте удачи нет. Денег тоже нет. Как назло брат Лазарь застрял со своим корпусом под Портом-Петровском, обороняемом силами рабочих отрядов, и не шлет ни копейки. Удивительный народ эти мобилизованные большевиками рабочие. Который день подряд отбивают атаки казачьих полков под Кизляром и Грозным. Правда, командуют ими бывшие офицеры, такие как Беленкович и Егоров, но ведь в казачьей армии офицеров целые офицерские сотни во главе с генералами. Значит, не в офицерах дело, а в чем–то другом... Может быть, бросить все к черту? Поехать во Владикавказ на 4-й съезд народов Терека, признать свою ошибку? И куда потом? Сменным мастером в железнодорожные мастерские? Ему, Георгу Бичерахову, президенту Терской республики, главнокомандующему казачьими вооруженными силами? И это в то время, когда Деникин уже захватил Ставрополь и Армавир, а немцы вошли в Грузию? Нет, о мировой с большевиками не может быть и речи. Тут уж, как говорится, ухватил родителя за бороду — держи крепче. Да и как добровольно отказаться от власти, если она, эта власть, так опьяняюще сладка над себе подобными, хоть и нелегко вместе с тем ее бремя. Отрадно сознавать свое могущество, когда по одному лишь движению твоего пальца вершится суд и насилие над твоими врагами, и страшно подумать о возможном падении, когда ныне раболепствующие перед тобой первыми кинут в тебя камень.
— Можно, Георг Сабанович?
Бичерахов очнулся от мрачных дум, вопрошающе взглянул на своего адъютанта-секретаря.
— К нам просится на прием учитель, — доложил Микал.
— Направьте его в министерство просвещения.
— Я направлял, но он говорит, что очень важное дело.
— У всех важные дела. Что ж, пусть войдет, — Бичерахов поправил на голове черную шапочку, намеренно уткнулся в раскрытую папку.
— Салам, Георг.
Бичерахов поднял глаза на вошедшего учителя, и тотчас улыбка перекосила его тонкие губы.
— И тебе пусть будет хорошо, — ответил он тоже по-осетински, поднимаясь из–за стола и направляясь к давнему приятелю. — Салам, салам, Болат! Давно я тебя не видел. Садись, пожалуйста.
Темболат едва притронулся к узкой руке хозяина кабинета, уселся на предложенный стул.
— Ну, рассказывай, как живешь, как здоровье? — заворковал наигранно-веселым голосом Бичерахов, возвращаясь на свое место за столом и не сводя пытливого взгляда с озабоченного лица гостя. — В этой проклятой кутерьме не то что про друзей, про себя вспомнить некогда. Я очень рад видеть тебя. Ты ко мне по делу?
— Я не отниму у тебя много времени, — поспешил успокоить его Темболат. — Разреши без всяких околичностей...
— Ну, конечно. Какие могут быть у нас церемонии?
— Ты плохо делаешь, Георг, я пришел сказать тебе об этом.
Бичерахов вздрогнул: он не ожидал такой прямолинейности. Побледнев от сдерживаемого гнева, спросил:
— Что же я сделал плохого? Освободил от большевистского произвола народ, дал ему самую широкую демократию.
— Прости, Георг, но твоя демократия смахивает на самую махровую контрреволюцию. Ведь ты залил кровью Терскую область.
— Ну зачем же так сгущать краски? — усмехнулся Бичерахов, поигрывая поясным набором. — Смерть на полях сражений явление временное, так сказать, издержки политической борьбы. Ты несправедлив ко мне, Болат. Вспомни, как мы мечтали с тобой о независимом Кавказе. Сейчас эта мечта как никогда реальна. Еще несколько усилий Добровольческой армии в союзе с казачеством, и повсюду в стране воцарится истинная демократия без диктаторства кучки авантюристов и гегемонии невежественного пролетариата.
— Чтобы взамен снова насадить в ней гегемонию образованной буржуазии? — раздул ноздри Темболат. — Опомнись, Георг; ты ведь замахнулся на самое святое — на свободу, которую с таким трудом добыл себе народ.
— Мы, очевидно, разговариваем с тобой на разных языках, — скосоротился Бичерахов. — Прости, Болат, но мне некогда вести с тобой эту пустую полемику, меня ждут более важные дела.
— По насаждению истинной демократии с помощью царских палачей типа Негоднова и Драка? — съязвил Темболат. По лицу его катились крупные капли пота.
— Довольно! — крикнул Бичерахов и ударил ладонью по столу так, что подпрыгнула чернильница. — Ты злоупотребляешь нашей былой дружбой. Это в конце концов нечестно: оскорблять в глаза товарища, пользуясь своей безнаказанностью.
— Ты можешь заключить меня в тюрьму или повесить, как Василия Картюхова.
— Ну ладно, ладно... — примиряюще снизил тон Бичерахов. — Я же не зверь в конце концов... Картюхов сам виноват; не надо было оказывать сопротивление.
— А Дорошевич? А Близнюк?
— Гм... Их что, тоже повесили?
— Нет пока, они сидят в тюрьме.
— Ты, пришел хлопотать за них?
— Да и за многих других. За Сона, например.
— Какую Сона?
— Жену Степана Журко.
— Ее тоже посадили?
— Да.
— Хорошо, я прикажу разобраться и если будет возможно... Одним словом, сделаю все, чтобы доказать тебе свое уважение. У тебя все?
