Делать нечего, делегаты, проклиная чрезмерную бдительность начальника милицейской заставы, побрели в дежурку с красным флажком над дверью. В ней, овеваемые клубами табачного дыма, сидели кто на чем человек десять военных в длинных серых черкесках и мохнатых шапках. Среди них один, особенно суховатый и стройный, с переломленной бровью на чернобородом бледном лице, бросился Степану в глаза. Что–то уж больно знакомая физиономия у этого сотника. Темболат! Да неужели это он, его друг и учитель, собрат по партии и тюремным нарам!
— Ты? — спросил он сорвавшимся голосом и, раскрыв объятия, шагнул к осетину. Все находящиеся в помещении с удивлением наблюдали эту встречу.
— Великий боже! — изломил еще круче бровь осетин-безбожник, вставая навстречу своему русскому другу.
— А что я говорил! — с усмешкой ясновидца обратился к своим подчиненным начальник заставы, мотнул головой в сторону обнимающихся друзей. — Из одной шайки-лейки. Гляди–ка, прозываются дикими, а чувства выражают, как обнаковенные граждане.
— Как ты попал сюда, господин сотник? — переставая тормошить своего так счастливо встреченного друга, спросил Степан.
— Nil admorari [32], как сказал Гораций, — подмигнул Степану Темболат. — Я в составе делегации, уполномоченной солдатским комитетом корпуса заявить петроградским рабочим о нежелании горцев участвовать в контрреволюционном заговоре Корнилова, а нас вот эти молодчики ссадили с коней и водворили сюда под стражу как лазутчиков.
Степан от души расхохотался, мельком взглянув на начальника заставы, которому продолжал доказывать свою правоту глава «мусульманской» делегации.
— Недаром у вас говорят: «Нет человека более глухого, чем тот, кто не хочет слушать», — сказал Степан другу. — Ведь я, брат Тема, тоже, как и ты, под стражу угодил. А направлялись мы к вам в «дикую дивизию» Тьфу, черт! Неужели вам импонирует это действительно дикое название?
— Ты же знаешь, ма хур, от глупости, как и от любви, нет лекарства. Один дурак назвал, другой всерьез подхватил, третий утвердил в высших инстанциях, в результате — хоть сгори со стыда. Представляешь, выгрузились мы вчера на станции, а все жители от нас — врассыпную, словно мы не люди, а звери. Да и как не бежать, если в народе слух прошел, что горцы ловят всех подряд, выпивают из них кровь, а потом приканчивают кинжалами. Кстати сказать, не так давно видел твоего кровника.
— Микала? — встрепенулся Степан.
— Его самого. Вся грудь в крестах и шашка именная, в серебре. Хорош! Я даже грешным делом подумал, и почему Сона променяла его на тебя? А я вот все в холостяках хожу, — грустно улыбнулся Темболат.
— Разве девчат мало на белом свете?
— Девчат много, — вздохнул Темболат, — а нравится одна — замужняя.
— Ксения?
Темболат молча кивнул головой. И вдруг заговорил, порывисто, горячо:
— Понимаешь, ма хур... это объяснить невозможно. Знаю, что она недалекая женщина, а не могу без нее. Приколдовала она меня на пасху в моздокской роще. Помнишь, в тот день, когда мы сцепились с купцом Неведовым?
За окном дежурки раздался мотоциклетный треск, и спустя минуту в помещение вбежал раскрасневшийся от встречного ветра самокатчик.
— Михалыч! — крикнул он с ходу начальнику заставы, — Отпускай их скорее к чертовой матери. Подвойский сказал, что голову за них оторвет.
Начальник заставы растерянно обвел глазами смеющихся «лазутчиков».
— Ну, с теми, стал быть, ясно, а с этими как быть? — посмотрел он отдельно на Цаликова.
— Тебе же человек давче мандат показывал, — ткнул самокатчик пальцем в Степана.
— А ну давай сюда бумагу, — протянул начальник руку.
Степан подал требуемое.
Начальник развернул бумажный лист, прищурил глаза.
— Что–то я плохо разбираю, темновато тут, — проворчал он. Затем протянул мандат самокатчику: — Погляди–ка ты, у тебя глаза помоложе.
— «Дзер-жин-ский», — прочитал вслух по складам самокатчик подпись на документе и с подчеркнутым уважением вернул его владельцу.
— Так бы и сказал сразу, что от Феликса Эдмундовича, — упрекнул Степана начальник заставы и разгладил черными от железа пальцами свои прокуренные усы.
Митинг состоялся на железнодорожных путях, прямо у эшелона. Трибуной послужила тамбурная площадка. Первым взобрался на нее глава делегации Цаликов. Он долго говорил cгрудившимся перед вагоном текинцам про необходимость защищать «священные рубежи» от врага: до «победного конца», страстно жестикулируя, убеждал при этом не выступать против законного правительства, и закончил свою речь лозунгом:
— Да здравствует Временное правительство!
Но текинцы лозунга не приняли. Они зашумели недовольно, засвистели на все лады, закричали возмущенно:
— К черту твое Временное, правительство! Долой Керенского!
— Мы из него шашлык делать будем!
— Да он ить тощий!
— Доло-ой!!!
Цаликов пытался поправить дело, что–то кричал в ответ на злобные выкрики, но его не слушали и даже намеревались стащить с вагонной подножки.
— Хватит! Мы таких уже слыхали!
— Даешь Петроград!
