— «Тогда сыны Аароновы воскликнули и затрубили в кованые трубы и издали громкий голос в напоминание пред Всевышним», — кротко сложил руки на животе ктитор.
— Какие еще сыны, мазепа? Что ты мелешь? — вскричал отец Феофил, поднимаясь из–за стола.
— Сын фотографа Ионисьяна Аршак с Иваном Скомороховым возле казачьей конюшни митинг проводят по случаю свершившейся революции. Слышите, оркестр большевистский играет? — поднял палец на уровень уха ктитор.
Священник прислушался: действительно сквозь оконные переплеты доносилась звонкая медь духового оркестра.
— Садись, иезуит, на мое место, повтори с этими недотепами сотворение мира из Ветхого завета, пока я схожу в управу, — приказал отец Феофил ктитору и вышел из класса.
Ктитор сел за стол, обвел учеников смеющимся взглядом.
— Слыхали, мазепы, что велел святой отец? Подлегаев, выходи к доске.
— Иннокентий Павлыч, так ить революция в городе, — заныли «мазепы».
— Вам–то какое дело до революции? — прищурился Иннокентий Павлович.
— Интересно ить...
— Вот закончим урок, тогда и интересуйтесь на все четыре стороны. А пока расскажи–ка, брат Афанасий, про то, как Адам, первопредок наш, нарекал всех тварей земных, сотворенных господом.
— Чуть что — сразу «Афанасий», — проворчал вызванный к доске: — Кубыть, я у бога теленка съел.
— Не кощунствуй, Афанасий, ибо сказано в Писании: «Не поминайте всуе имени господа своего». Давай рассказывай.
— Значица, так... — Афанасий поскреб в затылке, припоминая события шеститысячелетней давности. — Он, стал быть, жил в раю. А господь пришел к нему и говорит: «Имя, которое ты дашь каждой животине, будет ее имем». Он, Адам то есть и стал называть всех подряд как ему в голову взбредет... Хорошо еще коня конем назвал, а то, не дай бог, нарек бы свиньей, как на ем тогда нашему брату казаку ездить — стыдуха.
— Да ты и так поехал не в ту сторону. Садись на место.
— Иннокентий Павлыч, — поднял руку Казбек. — А кто нарекал динозавра?
— Уста твои суетное глаголят, — сдвинул к переносице бесцветные брови внештатный законоучитель, но глаза под ними по-прежнему светились озорным весельем. — От кого ты слыхал про сие чудище?
— Кунак мой Трофимка рассказывал, он в реальный училище ходит. Им учитель говорил, Вадим Петрович, что динозавр еще раньше Адама жил.
— Вот он, безбожник, пусть и отвечает на твои греховные вопросы. Останешься на час после уроков.
— За что, Иннокентий Павлыч?
— За бронтозавра.
— Я про бронтозавр ничего не говорил, я — про динозавр говорил.
— Ну, значит, отсидишь еще один час и за этого.
Вскоре за окнами прозвенел звонок, и ученики, захлопав крышками парт, повалили гурьбой к выходу: скорей туда, к казачьей конюшне, где играет духовой оркестр и произносятся пламенные речи.
В классе остался один лишь провинившийся.
— Ты, отроче, дом кузнеца Амирова знаешь? — склонился у него над ухом ктитор.
— Знаю, — ответил Казбек со вздохом.
— Нужно сходить к нему и передать хабар. Сходишь?
— Схожу, — сразу повеселел Казбек. — А что я сказать буду?
— Передай Герасиму Ивановичу, что заходил игумен Феоктист из Георгиевской обители, велел приезжать за железом.
— За каким железом? — не сдержал своего любопытства посыльный.
— Из которого решетки делают для монастырской ограды, — шевельнул в скупой усмешке плоские губы церковный хозяйственник. — Он знает, какое, — хлопнул он ладонью по плечу мальчика, направляя его к выходу.
— Я — одна минута! — обрадовался Казбек возвращенной свободе и, выхватив из парты ранец, помчался на улицу. Ого! сколько народу собралось возле казачьей конюшни! И музыка играет, как тогда у Совдепа.
Казбек побежал дальше. Сегодня на Алексеевском проспекте оживленнее, чем в иные дни. Весть о происшедшем в Петрограде правительственном перевороте взволновала обывателей и вынудила их выйти за ворота своих домов. Там и сям у крылечек и под акациями стоят они кучками и многозначительно покачивают головами: чем все это кончится? Над входом дома кузнеца Амирова висит красный флаг, а во дворе слышен звон наковальни. Казбек подошел к пропахшей углем и железом двери кузницы и ахнул от изумления: перед наковальней стоял с кувалдой в оголенных и мокрых от пота руках дядька Митро!
— Ова! воскликнул дядька Митро, опуская на землю кувалду и раскрывая могучие объятия. — Хай тоби грец, цэ ж мий гарбич!
Казбек прижался к грязному фартуку молотобойца, радостно засмеялся:
— Я тебя сразу узнал, дядька Митро.
— А я тэбэ с трудом, — взял его за плечи бывший чабан. — Дывысь, на ем справа, як на Холодовых внуках. У сестры живешь?
— Ага, у Сона.
— Нравится тебе в городе?
— Очень нравится.
— А мэни не дюже... — вздохнул дядька Митро. — Тиснота, як в той кошаре або на тырле [36]. Шагу не сробышь, щоб не наступить кому на черевик. И смрад — дышать нечем. Сбегу я, мабуть, друже мий, витцеля знов в степь. Вчера приезжав до мэнэ Вукол Емельяныч, просыв вернуться в отару... Ну, пидемо, княже, посидим трохи, расскажешь, як тэбэ живется в Моздоку.
Встречал Кирова на владикавказском перроне Маркус, худощавый интеллигент с высоким лбом и грустными, застенчивыми глазами.
