— Зачем ты его сюда ведешь? — вытаращил тот единственный глаз, — Он же не чемодан, чтобы положить в арбу.
— А куда его вести? — спросил Сипсо.
— Тха! Почем я знаю? Спроси об этом у своей винтовки.
— Пошли, вашим благородий, — Сипсо выразительно звякнул затвором.
На этот раз лицо у поручика сделалось белое, как рыбье брюхо. Он понял, что его сейчас расстреляют. Прямо здесь, возле поезда. В голой степи, среди кустиков чахлой полыни. Без суда и следствия.
— Подожди, приятель, — сказал он конвоиру и, угадав чутьем в одноглазом старшего, шагнул к нему: — Послушай, друг... я еду с очень важным поручением в Чеченский национальный комитет.
— С каким поручением? — спросил одноглазый на довольно чистом русском языке.
— Об этом я могу сказать только председателю комитета и... — поручик выжидающе посмотрел на предводителя абреков, — самому имаму.
Гапо даже на стременах привстал от такого сообщения.
— Какому имаму? — подъехал он вплотную к пленнику.
Поручик с опаской посмотрел на окна вагонов, словно боясь, что его могут услышать, сказал вполголоса:
— Узун-Хаджи.
Кровь снова прилила к его худым помертвелым щекам.
Спустя четверть часа он уже трясся на телеге, сидя среди награбленного барахла под конвоем молчаливых, в лохматых шапках всадников.
— Клянусь аллахом, это не простая птица, — шепнул Гапо своему приятелю. — Узун-Хаджи нам «баркалла» скажет. А если даже и наврал чертов гяур, то все равно не будет хуже: пойдет в обмен в Хасавюрт на наших пленных.
Но поручик даже бровью не шевельнул, слыша этот шепот: он, по-видимому, не знал чеченского языка. Все его внимание было сосредоточено на пароме, хрупком суденышке, состоящем из четырех лодок-каюков, соединенных попарно бревенчатым настилом: что, если он развалится посредине этой бешеной реки, а у него связаны руки?
Но паром благополучно преодолел водную преграду, доставив на тот берег в целости телегу с пленником, грузом и лошадью. Потом лошадь снова тащила телегу по такому же глинистому ущелью, как и на левом берегу Терека, а поручик шагал рядом, проклиная в душе абреков, связавших ему руки, и страстно желая, чтобы этот крутой подъем скорее кончился.
— Развяжите руки, — попросил он у старшего отряда, выбравшись наконец вслед за хрипящей от натуги лошадью из оврага на ровное место.
— Там развяжем, — показал рукояткой плети на стоящий в отдалении аул одноглазый.
Солнце еще не скрылось за бугристым хребтом Терского взгорья, но снизу из овражной расселины уже тянуло предвечерним пресным холодком. От этого еще явственней чувствовался доносящийся со стороны аула запах кизячного дыма и коровьего тепла — невдалеке от дороги пылило возвращающееся с пастбища стадо. Так, вместе со стадом, обоз, сопровождаемый всадниками, вошел в аул. Его тотчас окружили мальчишки и женщины, забыв на время своих коров, с мычанием разбредающихся по кривым аульским улочкам. С плоских крыш глинобитных сакель угрюмо и бесстрастно глядели на прибывших приготовившиеся к вечерней молитве старики.
— Оллоху-оккубар [45]! — плыл над аулом голос будуна, простирающего руки в синеющее небо с кругового балкона острого, как указательный палец, минарета мечети. — Пора, правоверные, совершить вечерний намаз, ибо молитва перед сном очищает душу от дневных прегрешений.
Но человеческое любопытство сильнее религиозного чувства. Аллах успеет прослушать молитву — впереди целый вечер, а вот такое зрелище, как возвращение домой с набега джигитов-удальцов, разве можно пропустить?
— Аляляй! — слышится приглушенный концом платка женский возглас из толпы аульчан, окруживших всадников и телеги с добром. — Какая красивая шуба лежит на арбе, не то что мой рваный бешмет.
— Эх, дали бы мне вот такую же швейную машинку! — в тон подруге выражает свои сокровенные мечты еще одна женщина.
— Аллах даст, — рассмеялся в ответ Гапо, оттирая конем любопытных от воза с красивыми вещами. — Идите в свои сакли, правоверные, и помните: молитва лучше сна и даже швейной машинки.
— Кафир [46] одноглазый, — незаметно плюнула женщина вслед насмешнику.
А Гапо загоготал, довольный своей остротой. Спрыгнув с коня, подвел его к Сипсо.
— Барахло отвезешь к Эльберду, — сказал он ему. — И коней у него поставишь. Да смотри задай им хорошего корму, завтра мы с тобой повезем русского в Нижние Атаги. — Отдав приказание, он подошел к сидящему на возу пленнику, развязал веревку на его руках. — Айда, ваше благородие, — мотнул он плеткой в направлении ближайшей сакли.
Поручик, с хрустом потянувшись, побрел за ним под озорной свист мальчишек и любопытно-враждебные взгляды взрослых.
Как ни старался Гапо побыстрее доставить пленника в резиденцию имама, он смог добраться туда лишь на третий день к полудню: осенние дороги в Чечне — это не Александровский проспект во Владикавказе, да и задержка вышла в пути, возле станицы Ассиановской полдня отстреливались от казаков, залегших за древний нарлаг [47], и кто знает, как бы обернулось дело, если бы не дождь да наступившая раньше обычного из–за непогоды ночь.
