— Пускай шайтан ездит по таким дорогам, — ворчал Сипсо под унылое чавканье конских копыт в раскисшей глине. Скорее бы уже кончилась эта проклятая езда. Похоже, что сегодня выглянет солнце. Даль прояснилась, и отчетливо видна впереди справа лиловая горная цепь. Так и есть: навстречу по серому после дождя полю бежит огромным зайцем желтое пятно прорвавшегося сквозь тучи солнечного луча, а вслед за ним со стороны показавшегося из–за пригорка аула несется свора собак.
Спустя несколько минут всадники, сопровождаемые их яростным лаем, уже ехали по кривым улочкам большого чеченского селения.
— Эй, почтеннейший! — крикнул едущий впереди Гапо встречному жителю. — Отгони собак, пожалуйста! Ты не знаешь, почему они так кидаются на нас?
— Валлаги, знаю, — в тон шутнику-незнакомцу ответил местный житель, лукаво блестя глазами. — Они радуются вашему приезду, дорогой, да останутся все ваши злосчастья за хвостами ваших коней.
— Чему ж тут радоваться? — продолжал шутливый разговор со встречным Гапо. — Мы ведь не бараньи кишки, которые можно сожрать.
— Они думают, что, вы бараньи головы, собирающиеся сегодня на площади перед мечетью, — ответил в прежнем духе местный острослов.
Гапо даже поперхнулся от такой ядовитой пилюли.
— Зачем же они собираются? — спросил, с трудом удерживая на изуродованном шрамом лице дружелюбную усмешку.
— Наверно, чтобы послушать ослиную голову... — незнакомец, рассмеявшись, пошел своей дорогой, а Гапо, досадливо покусывая кончики усов, повернул коня в переулок, в конце которого возвышался над глинобитными дувалами сложенный из дикого камня минарет: интересно, кто собрался там вокруг Большого камня?
— Я так и знал! — воскликнул он, оборачиваясь к своим спутникам. — Наш святейший опять держит совет с муллами и шейхами.
Действительно, вся площадь перед мечетью была запружена народом. Оттуда доносился гул голосов, смех, отдельные выкрики.
Всадники спешились. Ведя в поводу коней, подошли к толпе. Кого в ней только нет! Чеченцы и ингуши, кумыки и аварцы, белобородые старики и безбородые юноши, богачи, одетые в новые черкески из фабричного сукна, и бедняки, одетые в рваные зипуны, из сукна домашнего производства, первые — с позолоченными газырями на груди, вторые — вовсе без газырей, но все до единого — с винтовками: русскими, австрийскими, турецкими, английскими, японскими — всех систем и калибров. У некоторых за плечами висят кремневые ружья времен Шамиля и Ермолова. Даже у мулл и алимов выпирают под шерстяными обами [48] небольшие кинжалы с подкинжальными ножичками.
Гапо, поручив пленника Сипсо, протиснулся сквозь толпу поближе к Большому камню, своеобразной трибуне, с которой выступают желающие. На него только что вскочил очередной оратор, среднего роста молодой чеченец в надвинутой к самым бровям серой каракулевой шапке, из–под которой дерзко и решительно смотрят на окружающих сероватые, под цвет шапки, умные глаза. Да это же Асланбек Шерипов! Тот самый парень, что не побоялся сказать правду на съезде в Анди Нажмудину Гоцинскому, новоявленному Шамилю, призывавшему народы Кавказа на Газават [49] против русских.
— Товарищи! — обратился к народу Асланбек низким, приятным для слуха голосом.
Но его тотчас перебили злым выкриком:
— Гоните его с камня в шею! С каких это пор безбородые мальчишки начали поучать взрослых людей?
Асланбек устремил на крикнувшего бородача полный иронии взгляд.
— Удивительное заблуждение, — отозвался он на злобный голос, не повышая собственного. — Этот уважаемый человек полагает, что ум его прячется не в голове, а в бороде. Чем длиннее борода, тем длиннее ум. Если это так, то козел тетушки Патимат давно уже должен стать по крайней мере шейхом.
Вся площадь зашлась от хохота. Даже седобородые старики не удержались от улыбок, отдавая дань находчивости этого молодца и не без злорадства поглядывая на сидящих вокруг камня мулл и прочих служителей религиозного культа.
— Братья! — Асланбек выбросил вперед широкую ладонь, — не от многих лет жизни зреет ум, а от многих страданий, как говорит народная мудрость. Пора и нам поумнеть — наши страдания к тому обязывают. Пора взять свою судьбу в собственные руки, а не отдавать ее напрокат всяким пришельцам, обещающим за проливаемую нами кровь молочные реки и кисельные берега, как говорят русские.
