Вера Викторовна, мамина подруга. Ее мать, немка из Прибалтики, вышла замуж за русского офицера. В революцию тот был в Белой гвардии и, когда установилась Советская власть, с семьей уехал Монголию. Туда их позвал брат жены, который занимался организацией Монголбанка. Отец тети Веры не нашел себя и свел счеты с жизнью, оставив вдову с четырьмя детьми. Та помыкалась-помыкалась, да и вышла замуж за богатого бурятского купца Цокто Бадмажапова, известного постройкой первого телеграфа в Улан-Баторе и открытием Хара-Хото, который потом раскапывал П. К. Козлов. А мужем самой Веры Викторовны стал один из первых интеллигентов Монголии Хурлат. Он был из Внутренней Монголии, учился в Японии. Его пригласил в Улан-Батор премьер-министр Амар – поднимать экономику. В 1937 г. Хурлата репрессировали. Вера Викторовна так больше и не вышла замуж, жила с тремя детьми, работала в библиотеке Академии наук.
Таких драматичных судеб сотни. Некоторые попадали в Монголию юными, другие не очень, одни сбегали сразу, другие оставались на всю жизнь.
Или еще. В Монголии до сих пор в какой-нибудь глуши можно встретить человека с абсолютно европейской наружностью. У нас был такой родственник. Пастух, десять человек детей, а вид – ваня ваней: чуб курчавый, глаза голубые… Во время событий 1939 и 1945 годов на востоке Монголии стояли советские войска, некоторые командиры жили с семьями. Отправляясь «через Гоби и Хинган», многие оставляли своих маленьких детей в монгольских семьях – боялись, что те не выживут в тяжелых условиях похода. Слышала, что так обнаружился в Монголии брат маршала Рокоссовского, правда или нет – не знаю.
Но большинство русских в Монголии – это были так называемые «местные». В советские годы их называли «семеновцами», намекая на то, что их предки вошли в Монголию с войсками белого генерала Семенова. Если и были такие, то лишь очень малая часть, а в основном – люди, бежавшие от революции, голода, репрессий. По северу Монголии, особенно в Селенгинском аймаке, были большие русские деревни – Дзун-Хара, Барун-Хара. Они имели свои церкви, торговлю, в них проживало по несколько тысяч людей. В основном крепкие крестьяне, часто – староверы. Семьи были многолюдными, работящими. Сейчас от этих деревень не осталось ничего.
Быть «местным» значило быть второсортным. Такова судьба всех маргиналов где бы то ни было – в развитой Германии, в дикой Африке, в Монголии. Ты не свой, вот и все. Сделать карьеру, «выбиться в люди» было практически невозможно. Немногие из них окончили высшие учебные заведения. Большинство были шоферами, слесарями, рабочими. В 1970-е практически все уехали в Россию – в Братск, Ангарск, Улан-Удэ. Сейчас редко увидишь в Улан-Баторе «местного». Между прочим, в 1990-е годы я встретила русского парнишку в Китае, в Ланьчжоу. Он был из тамошних «местных». Манерой одеваться, повадками, говором он был очень похож на наших из 1960-х и 1970-х. Та же кепка, те же брюки, заправленные в сапоги, тот же пиджачок…
Леха Богидаев был «местный». В пору моей короткой и безутешной любви, когда я пыталась втемяшить ему закон Ома, он слушал мои наставления, как слушают журчанье ручья или шелест травы. Иногда посматривал, кивал. Если я ему говорила: «Пиши "1"», писал. Послушно ходил и ко мне «на буксир» и в школу. Он не был борцом. Некоторые отчаянные ребята из «местных» пили, курили, дрались, носили кастеты, дерзили учителям, почти не появлялись в школе. Он был не из них. Лехина сила была в другом. Уже в ту пору (правда, он был года на два–три старше, так как остался на второй год, да и в школу пошел позже) чувствовалось его мужское обаяние. Всегда спокоен, молчалив и как будто отстранен. Наверное, его настоящие заботы, действительно, отличались от наших детских интересов. Ему надо было посадить или вскопать картошку, запасти уголь и т.д. Но нам (или только мне?) казалось, что это не картошка и уголь, а что-то неизведанное, высшее, мужское, не знаю еще какое.
О! Эти чудесные свойства – молчаливость и отстраненность. Они придают человеку значительности. Будто ты здесь, но настоящая твоя жизнь где-то в других, более серьезных сферах, и здешняя мышиная возня тебе немного смешна, немного утомительна. В общем, Чайльд Гарольд. У меня был такой сокурсник. Он молчал и был интересен. Потом женился, юношеская скованность ушла, и он разговорился. Мда…
Второй раз меня судьба свела с Лехой уже в студенчестве. То есть судьба свела с ним не меня, а мою подругу Зоську. Но я была свидетелем.
