Коннингтон проворчал что-то невразумительное, не желая более обсуждать этот вопрос. Наемники, даже ведущие свой род от изгнанных Блэкфайров, не работают даром, и лорду Джону была глубоко противна мысль о том, что им пришлось опуститься до того, чтобы платить потомкам изменников за их мечи. Он сам прослужил полдесятилетия в отряде Золотых Мечей и ценил грубоватый дух товарищества и ненависть к Роберту Баратеону, которая объединяла его с наемниками. Но он не переставал гадать, что же посулили им Варис и Иллирио Мопатис. Что такого они дали или пообещали Золотым Мечам, что те согласились сражаться за восстановление ветви дома Таргариенов, которую они считают незаконной со времен Дейерона Доброго и основателя их отряда Эйегора Риверса? Эйегон заподозрил, что Варис и Иллирио сами Блэкфайры, и это многое объясняет, но тогда возникают вопросы, которые Коннингтон даже в самых мрачных раздумьях опасался себе задавать. Лорд Джон вспомнил разговор с сиром Лорасом в Штормовом Пределе, когда Рыцарь Цветов заставил его признать, что он не имел отношения к чудесному спасению принца, что он не встречался с Эйегоном и даже не знал о том, что тот жив, пока мальчику не исполнилось пять лет, и что он поверил слову двух самых ненадежных людей на всем белом свете – евнуха и торговца. И от этих мыслей в нем снова проснулась тревога. Под златом злой клинок.
«Все это лишь подозрения, - сердито напомнил он себе. – Леди Лемора не стала бы лгать мне и моему серебряному принцу… Я с каждым днем все явственнее вижу его в Эйегоне». Он сам был близким другом Рейегара Таргариена, вырастил мальчика с детства, рассказывал ему бесчисленные истории о благородстве, умеренности и одаренности его отца… любой мальчик хотел бы стать таким, любой мальчик решил бы, что у него есть право…
- У вас такой вид, будто вы терзаетесь сомнениями, милорд, - лениво заметил Ауран Уотерс. – Может, мне повернуться спиной, чтобы вас не смущать?
- Не лезь не в свое дело, - рявкнул Коннингтон. Он хотел было преподать щенку еще один урок послушания, раз первый не возымел действия. Он уже сделал шаг, чтобы претворить свое намерение в жизнь, как двери Большого Чертога – точнее, то, что от них осталось, - внезапно распахнулись.
Коннингтон резко обернулся, схватившись за меч. Ему едва удалось как следует взяться за рукоять левой рукой, не то что вынуть клинок из ножен, и лорд Джон мрачно подумал, что если на них напал мстительный дух Утеса, придется положиться на Уотерса, а на него надежды мало. Но в чертог вошел всего один человек, который, шатаясь, проковылял на подгибающихся ногах между перевернутыми скамьями и трупами слуг, словно не замечая их. Он сам был бледен, словно труп, изранен и потрепан. Коннингтон наконец узнал его, и его беспокойство усилилось. Это был один из сержантов Франклина Флауэрса – кажется, один из молодых Маддов, - который отправился на штурм Королевской Гавани вместе с Эйегоном. Проклятье, что он здесь делает?
- Сир, - коротко поприветствовал его лорд Джон, когда изможденный сержант подошел к ним и почти упал на колени. – У вас есть новости?
- Да… есть. – Язык наемника заплетался, но не от вина, а от усталости. – Я скакал три дня без передышки. Боги милостивые, как я рад, что вы здесь. Но вы должны ехать немедленно. Принц… принц…
У Джона Коннингтона помутилось в глазах.
Не помня себя, он сбежал с помоста, чуть не оступившись и не рухнув вниз, добрался до Мадда и встряхнул его, как кот, – или лев, - играющий с мышью.
- Что? – прохрипел он. – Что? Что с принцем?
- М’лорд, он… - Сержант глотнул воздуха. – М’лорд, он… тяжело ранен. Он пожелал высадиться с первой волной атаки, и… какой-то здоровенный сукин сын вырвался на берег и напал на него. Как только мы заметили, то сразу же вырубили этого ублюдка, но долбаные Сыны Воина добрались до него, прежде чем мы смогли его прикончить. Они утащили его, а мы унесли принца и едва успели сесть на корабли, как все сражение пошло прахом. Мы… понесли большие потери. Те, кто остался в живых, отступили в устье Путеводной, чтобы перегруппироваться, а меня послали сюда на самой резвой лошади в надежде, что вы здесь уже закончили. Я скакал, что было мочи, мой конь издох в миле отсюда. Три дня без передышки.
У гонца был такой вид, будто он сам вот-вот испустит дух, но Коннингтону было безразлично. Его худшие опасения оправдались, словно в наказание за кощунственные мысли, которым он втайне предавался. Эйегон тяжело ранен, штурм Королевской Гавани отбит, войско рассеяно… Я должен был отправиться с ним. Но что может один человек? Как теперь исправить последствия этого поражения? Мой принц, мой принц, что же вы наделали?
