— Я сделаю все, как ты скажешь мне, Мэл. Но не проси меня быть снисходительным к этой твари, если она попадется мне в руки.
Сомнение читалось в глазах Марлоу. Данте знал, что у Мэла не было причин верить ему, — тот прекрасно осознавал, каким неугомонным мог быть его апрентис. Но Мэл молчал, и Данте просто привлек его к себе, чтобы скрепить их небольшой договор объятием.
Мэл прикрыл веки. Можно ли прожить годы, ни разу не поговорив о своих чувствах с кем-то еще? А как насчет бесчисленных лет скитаний по всем закоулкам земли в поисках ответов на свои вопросы?
Марлоу не хотел рассказывать о том времени, что он провел, восстанавливая свою жизнь после сожжения дотла, и потому умолчал о подробностях произошедшего с ним после инквизиции. Но в его памяти эти картины сейчас стояли живее некуда, появляясь клочками, как выцветшая мозаика.
Первое время сознанию Марлоу было некуда возвращаться. Все его тело, подвергнутое поруганию на площади перед лицом деревни, обратилось в изувеченную гору костей и плоти. Ворлок висел на столбе, в назидание всем в поселении, чтобы народ даже не думал отрекаться от веры, ведь Молот Еретиков не знал слова «пощада».
Тогда жители удивлялись тому, что сын колдуна не обратился в золу. Они видели в этом дурной знак и от страха перед необъяснимым несколько дней спустя срезали веревки и бросили Мэла прямо у подножия костра, не хороня его тело в земле.
Но Марлоу недолго провел в состоянии беспомощного эмбриона, обожженного, абсолютно без одежды, без возможности ходить или хотя бы позвать на помощь.
На тот момент он не колдовал по-настоящему ни разу, только слушал, как делал это его отец. Но тогда от этого зависела его жизнь. Придя в себя, он воздел ослепшие глаза к небу и продолжал мысленно бормотать все известные ему целебные заклинания, как если бы произносил их в последний раз всего час назад. Он полагал, в действительности они никогда не забывались. Его отец научил его всему. И это помогло.
Когда же Марлоу очнулся и почувствовал себя достаточно сильным для того, чтобы подняться, он посмотрел на ворота ближайшего к нему дома. Во дворе спокойно гуляли куры. На сей раз Мэл понял, что у него не будет другой возможности. Он был тем, кого лишили не только шанса, но и самой жизни. Как еще он мог спасти себя?
Инстинкт убийцы, проснувшийся в нем с невероятной силой, диктовал новоявленному ворлоку, что нужно делать. Мэл теперь стал существом, порожденным тьмой, обреченным вечно пребывать среди теней, охотиться и таиться. Его отец рассказывал про эту последнюю стадию обращения, и Мэл знал, что не выживет иначе. А раз охотиться, то почему бы и не убивать? Почему не следовать своей истинной природе? Если этого нельзя изменить, можно было с таким же успехом этим наслаждаться. Мэл вполне мог обрушить свои темные побуждения на эту деревню, жители которой так жестоко поступили с ним.
Он испытывал безумную жажду мести. Но сначала ему нужно было набраться сил...
Уже на следующее утро женщина в самом крайнем из домов кричала поутру оттого, что кто-то перебил всех ее кур, лишив птиц крови и даже внутренностей. Марлоу сбежал. Его тела не нашли ни рядом с костром, ни в соседнем лесу.
Поселенцы жили в страхе несколько лет, запирая на ночь двери и боясь за своих детей. Они боялись не зря, пятнадцать лет спустя Мэл вернулся в родные края и сравнял деревню с землей, превратив ее в груды углей и дымящегося пепла. Он не нашел там Скайлер или какого–либо упоминания о своей семье. Вместе с другими охотниками Торквемада покинула местность, забрав с собой все упоминания о роде Марлоу, хотя последний оставшийся в живых и знал, что война на этом не заканчивалась. Наоборот, она только начиналась. Мэл был готов убедить их в этом всеми возможными способами.
И тогда он пустился на поиски женщины с черными волосами и зелеными глазами. Он перебирался из города в город, ютясь в ночлежках и чужих домах. Именно такая жизнь и ожидала выжившего сына потомственного колдовского рода. Поначалу он скитался по земле, скрываясь от преследования, проводя бесчисленные месяцы в ползании по лесной грязи в поисках скудной пищи и сна в зловонных норах. Он жил как мог, набираясь сил и знаний, едва выживая в пору зимних холодов, пока его тело еще не привыкло к природным условиям настолько, что Мэл смог спать на земле, не нуждаясь в ночлеге и любой другой пище, кроме мяса.
Он оставался в полном одиночестве, подобно дикому животному в пустыне, и потратил половину жизни на то, чтобы докопаться до сути того, зачем он все еще был тут, если на это не находилось никаких причин.
Те дни были погружены во мрак и уныние; Мэл помнил, как жил, совершенно никому не нужный, и думал, что на свете, кроме него, не было больше ворлоков, живущих столетиями. Других себе подобных Мэл никогда не встречал.
