План был хороший, но не учитывал эмоциональную составляющую – за первый же год Марк так прижился в Хайфе и полюбил этот город, что переезжать уже никуда не хотел. Ему нравилась близость моря и рельефность города, парк на горе около местного Университета напоминал ему Латвию, причудливые арабские дома с толстенными каменными стенами и непропорционально маленькими окошками умиляли, и даже гомон местного рынка не раздражал, а скорее восхищал.
Первый раз придя на рынок по просьбе мамы, которая овощи-фрукты любила именно оттуда, а не из супермаркета, Марк обалдел.
Кажется, время на этом базаре остановилось много десятков лет назад, и цивилизация ведет свое агрессивное наступление где-то там, за воротами. А уж если представить увиденное на черно-белой пленке, то и век сровняется, и невольно обернешься на автостоянку, надеясь увидеть припаркованными не автомобили, а роскошных верблюдов и малолитражных осликов. Те же жесты, те же гортанные крики торговцев, орлиные взоры «смотрящих» – хозяев лавок, домохозяйки с бездонными кошелками, наглые попрошайки, тощие коты, лавочки с мелким хламом и этим вечным восточным торгом, а торг здесь, надо заметить, уместен вполне, и это Марку понравилось особенно. С первого визита на этот рынок он понял, что не стоит лишать продавцов радости торговли, ибо согласие на первую предложенную цену будет воспринято как проявление забитости, бесхозяйственности или, не дай бог, снобизма, которое у людей южных считается чуть ли не самым страшным грехом.
Да, израильский шук [23] не какой-нибудь базарчик миниатюрного европейского городка, никаких цирлих-манирлихов и прочих упражнений в изящной словесности. Общение происходит жестами и односложными предложениями. А как изумительно звучат на рынке обращения «господин» и «госпожа». «Эй, господин!» (в смысле, «куда прешь?!») «Алло, госпожа!» (в смысле, «не проходи мимо, курица, у меня фрукты дешевле!») Ежедневно на этих рынках варится горько-сладкий компот из человеческих судеб.
После чопорной Риги простое и теплое общение казалось Марку роскошью, несмотря на наглость и чрезмерную напористость, подчас сопровождавшие такое общение.
Большинство новых репатриантов его волны не задержались в посетителях рынка надолго. Оставшимися в основном были те, кто и позже не мог позволить себе покупать в других местах. Были и те, кто продолжил покупать на базарах по привычке, из-за лучшего, чем в супермаркетах, выбора овощей и фруктов или из-за той самой неповторимой атмосферы свободного, почти родственного общения, которым славны средиземноморские рынки. Марк был из числа последних.
Израильские базары тех лет отличались испуганными взорами наших бывше-новых соотечественников, их одеждой, не вписывающейся в местные представления о моде (которые, впрочем, не меняются десятилетиями), и невероятной, по здешним меркам, белизной кожи. Со временем они приоделись и подзагорели, но дольше всего сохранялось удивленно-затравленное выражение лиц, характерное для первой поры рядовой абсорбции. В этом нет ничего удивительного для людей, только что перенесших то, что годами позже психологи будут называть «тяжелой психологической травмой» и «депрессией». Но почему-то именно на базаре чувствовались различия между их прошлой и новой жизнью: социальные, экономические, климатические. То ли из-за слишком высокой плотности товарно-денежных отношений на кубометр воздуха, то ли из-за хамсиновой нехватки того самого воздуха, то ли от осознания того, что «люди», к которым до недавнего времени относился и ты, сейчас в кондиционированном супермаркете покупают то, что для тебя еще долго будет деликатесом. Умножим все это на хроническую, для первых лет абсорбции, нехватку денег, которая-то и гнала на рынок и заставляла там считать каждый шекель, под презрительные взгляды королей прилавков.
А уж они-то, торговцы, вовсю развлекались, стараясь заполнить свои и так не слишком монотонные будни. Такого количества светлокожих женщин им на их рабочем месте раньше видеть не приходилось, что здорово прибавляло энтузиазма. «Наташа, красавица, иды суда!» – неслось со всех сторон, в отношении дам от двенадцати и старше, причем старше намного, и дамы сильно забальзаковского возраста без внимания не оставались. Если же, замешкавшись или смутившись, женщина не успевала ретироваться – «джигит» усматривал в этом зеленый свет или как минимум добрый знак и шел на приступ. Обычно это был аттракцион неслыханной щедрости – в ход шло все, от презента в виде пары килограммов товара до обещания подарков, содержания и помощи в трудоустройстве. Причем один и тот же торговец обещал обрушить все эти блага женщин на десять. В день. Одна из толпы соглашалась, а предлагали всем. Демократия!
Марк любил просто наблюдать за происходящим вокруг, притаившись в тени какой-нибудь лавки, где непременно и очень неспешно покупал что-нибудь для блезиру.
