Единственное волнение, которое он с народом разделял – это беспокойство о судьбе багажа. Впрочем, пока остальные волновались, не отсыреют ли ковры и постельное белье, его куда больше интересовала судьба самого контейнера, а точнее – фурнитуры, произведения кузнечного искусства почтенного ювелира Семена Абрамовича.
Марк собственноручно заколотил контейнер на рижской таможне и благодаря связям на самом верху оной избежал дотошного унизительного досмотра. Его маневр с гвоздями явно прошел незамеченным, но слухи о том, что контейнеры иногда пропадают в пути, поначалу страшили его до бессонницы.
Протерзавшись пару недель, он рассудил так – багаж на новую родину должен прибыть в лучшем случае на полгода позже него самого, а за полгода таких мучений и с ума сойти можно. Этого Марк отчаянно боялся – довелось навещать в психушке своего слетевшего с катушек зама. Насмотрелся он там на людей, чьи судьбы безвозвратно сломали душевные недуги, и себе он такой судьбы не желал. А потому решил положиться на провидение, волю случая и прочее ответственное за всякое судьбоносное. Что, в принципе, заведует всем этим Бог, он знал, но это слово не говорил даже про себя, ибо оно, слово, непременно приводило его к невеселым воспоминаниям и думам об умершем папе, старенькой маме, собственном одиночестве и к незакрытому гештальту Хорошей Еврейской Девочки.
Провидение, или как его там, не обмануло – в срок получил Марк свой заветный багаж. Бельгийские ковры в пути благополучно сгнили, что, впрочем, его не сильно огорчило, зато сам контейнер и то, чем он был забит, добрались в целости и сохранности. На потеху смуглым работягам, бесцеремонно вскрывавшим огромный деревянный ящик обычными гвоздодерами, этот странный русский кидался к каждому выдранному гвоздю и бережно складывал их в прихваченную для этого борсетку. «Мишуга!» – ругнулся один из рабочих и на арабском добавил несколько фраз, которые в ульпане Марк не проходил, хотя учился прилежно.
Вообще, изучение иврита было тем, чему Марк уделял почти все свое время и записался в ульпан самым первым из их группы. Еще в тот период, когда прибытие персонального золотого запаса было под сомнением, Марк решил, что в худшем случае в его активе останется самое главное – он сам. В комплекте прилагалась то самое, что рэб Арон называл аидише копф, коммерческая жилка и навыки выживания, но для реализации всех этих талантов в Израиле явно требовался хороший иврит.
Собственного опыта трудной абсорбции у Марка не было, ибо, имея достаточно средств, он даже не узнавал о своих правах и положенных новой родиной пособиях. Не утруждал себя, да и неловко было – пусть пособия получают те, кому они нужнее, у меня, слава богу, все есть, да и прокормиться смогу. Он обстоятельно подошел к освоению языка. Несмотря на хорошо развитую склонность к анализу, быстрое мышление и прочие когнитивные достоинства, иврит давался ему с трудом – память была уже не та, да и многолетнее отсутствие навыка учебы сказалась, но он понимал – чтобы как следует устроиться на новой родине, язык ему необходим.
Дополнительный стимул придавали прекрасные смуглые нимфы, коих тут оказалось великое множество. Эти дщери иерусалимские выглядели совсем иначе, чем привычные ему советские еврейки, чем казались еще привлекательней, да и на самом деле были очень хороши собой. Одна неприятность – русского не понимали совсем, а по части английского Марк был не особо силен, мог поддержать диалог в рамках десяти предложений из серии «Май нэйм из Марк» и «ай эм фром Совьет Юнион» и «Ландон – из э кэпитал оф зэ Грейт Британ», что не очень способствовало переходу диалога в горизонтальную плоскость. Природа же требовала своего, да и климат располагал, вот и точил новый репатриант гранит иврита как не в себя.
Мама только диву давалась, видя рачение сына, ранее к языкам не склонного, но была так счастлива, что он приехал, да к тому же поселился в том же городе, что о большем и не мечтала. А что сын, закончив первый уровень ульпана, пошел просиживать штаны на следующем, а не искал работу как люди – ну, чем бы дитя ни тешилось, если что – из своей пенсии поможет, много ли ей, старухе, надо.
Марк поселился рядом со своими, в Хайфе, сперва снял квартиру на Сильвер, а через два года купил домик там же, неподалеку, на Неве Шеанан. Изначально он не планировал задерживаться в северной столице так надолго, рассчитывал пожить в Хайфе год, от силы два, за это время выучить иврит, получить свой драгоценный багаж, купить машину, а с языком и деньгами перебраться в Тель-Авив, город куда более активный и привлекательный для бизнеса. Было неудобно огорчить этим маму, но с машиной навещать ее он мог бы хоть каждый день.
