Вообще, репатриировавшись, Марк часто сталкивался на новой родине с незаслуженно хорошими поступками окружающих. В день заселения в его первую и довольно скромную квартирку зачастили незваные гости. Даже не так – началось с выгрузки из такси чемодана, который тотчас же подхватил мужчина средних лет в форме резервиста, гулявший рядом с ребенком. Увидев, что суетливый таксист извлекает из чрева своего старенького «мерседеса» объемный чемодан, мужчина не говоря ни слова снял висевшего на левом боку малыша и вручил стоявшей рядом жене, отодвинул подальше за спину висящий на правом плече автомат М16, в народе называемый веслом, и, лишь спросив номер квартиры, широко улыбнулся Марку, как пушинку поднял тяжеленную поклажу и заспешил в подъезд. Едва за ним захлопнулась дверь, заквакал дверной звонок – на пороге стояла старушка, судя по домашнему одеянию – соседка, – с миской дымящегося супа и долгим приветствием на польском языке, который, по ее разумению, Марк обязан был знать. Критически осмотрев квартиру, обставленную хозяйкой весьма скромно, старушка недобро помянула ту каким-то забористым выражением, в котором Марк уловил только «курва». На тот момент его драгоценный багаж еще не пришел, а захламляться бытовой утварью мужчина не спешил, соседи же приняли причину его аскезы за финансовые трудности и зачастили с одеялами, подушками, кастрюлями и прочим, нередко оставляемым просто у двери.
Разумеется, сталкивался Марк и с более привычными ему проявлениями человеческой натуры – недобросовестным маклером, содравшим деньги за квартиру, которая оказалась сдана другим, наглым таксистом, затребовавшим за путь от рынка до Неве Шеанана неслыханные по тем временам пятьдесят шекелей, и прочими предприимчивыми товарищами, но их психологию Марк как раз понимал – каждый крутится как может. А вот как относиться к непредсказуемому радушию своих новых земляков, он понимал не вполне и часто смущался.
Так и радушие рава его смущало. Если его так обхаживают и так о нем хлопочут – его явно принимают не за того, и это очень обязывает. За кого принимают и к чему обязывает, он еще не знал, но с детства вбитое «хочешь то – заслужи этим» прилипло напрочь, считалось частью жизненного опыта и эволюционировать не собиралось.
Разрубить гордиев узел раввинского гостеприимства Марк решил рассказом о самой постыдной истории своей жизни. Он считал, что так поступить правильно, да и шкура самозванца стала ему изрядно жать, хотя он предполагал, что от дома ему рав после этого откажет, да и общение продолжить захочет навряд ли. Вместе с тем, к собственному удивлению, взрослый мужчина вдруг понял, что, несмотря на неизбежное осуждение, он испытывает острое желание поделиться этой историей, выдворенной им так далеко на задворки сознания, что он годами о ней не вспоминал.
Тем больше было его изумление, когда вместо ожидаемого и естественного, с его точки зрения, осуждения, он столкнулся с совершенно неожиданным приятием.
Рэб Йосеф не перебил долгой исповеди Марка ни разу, иногда лишь строго цыкая на молодых раввинов из ешивы, заходивших в кабинет что-то спросить. Жестами показывая, что у него важный разговор, которому ни в коем случае нельзя помешать, он дождался конца монолога и лишь тогда смог встретиться с Марком глазами – тот отводил взгляд на протяжении всего повествования. В глазах обоих мужчин, немало повидавших и испытавших в этой жизни, стояли слезы.
Встав из-за своего стола и обойдя его, рав обнял Марка за плечи, и тот неожиданно для себя разревелся, как ребенок. Он плакал огромными слезами, иногда в его всхлипываниях проскакивали отдельные слова: «Рэбэню-рэбэню, татэ, готыню» [24]. Спроси его в тот момент, что оплакивает, он наверное ответил бы: «Все!», но кто ж полезет к человеку с расспросами в такой момент? Примостившись на подлокотнике его кресла, рав лишь обнимал Марка за плечи и, иногда похлопывая по спине, повторял: «Ну, добре, сынок, добре! Будет хорошо, будет хорошо… Бог поможет!»
В какой-то момент мужчина встрепенулся, как будто проснувшись, ошалело посмотрел вокруг и пробормотал: «Что это я… Простите, рав, мне, наверное, лучше уйти!», встал и направился было к выходу, но рав решительно остановил его, вернул в кресло и задал совершенно неожиданный вопрос:
– Скажи, ингеле, сколько книг, по-твоему, ты тогда мог спасти?
– Двадцать! – неожиданно для себя ответил Марк.
Осенняя жижа наверняка таила намного больше ценных томов, но мысленно вернувшись в тот день, он рассуждал мозгами подростка, задумавшего спрятать сокровище на самой дальней полке их чердака. Больше двадцати томов туда, пожалуй, бы не влезло.
– Двадцать? – уточнил рав. – А сколько ты можешь позволить себе купить сегодня?
– Да хоть двести! – решительно ответил мужчина.
