– Вы пожалуйста забудьте, что я Вам тогда сказал. Это я от злости. Не думаю я ничего такого совсем. Мне даже нравится, что Вы с нами живёте. Я бы и мамой был Вас готов считать и даже называть, только это дядя Дима неправильно, наверное, поймёт.
– А ты считаешь, что мама и папа обязательно сексуальные отношения между собой иметь должны? Твоя мама ведь с папой не живёт. Это как-то сказалось на её статусе мамы? Но это так, лирика. Я тебя о другом попросить хотела. Можешь перестать меня «тётей» называть, лишь по имени. Слово «тётя» меня раздражает до крайности.
– Просто Алиной? Ой, это сложно. Я не знаю, получится ли у меня, непривычно очень. Мне даже мамой легче было бы Вас назвать, чем по имени. У меня слово мама ассоциируется со спутницей папы, а вот по имени это с ровесницей можно… Не знаю, я попробую слово «тётя» исключить, раз Вам оно не нравится, но тогда лишь Алина Викторовна смогу говорить, наверное. Ничего другое на ум не приходит. Кстати, мы с Ильёй нашу мать мамой не называем. Это давно так пошло. Она один раз скандал в клинике устроила, при нас про папу кричать стала: «Какой он вам отец? Он украл вас, меня тут запер, он вор и обманщик», и прочие гадости. Её быстро увели, и мы долго к ней не ездили и не хотели. А когда поехали, папа настоял, сказал: «Ваша мать больна, вы должны помочь в её лечении», так вот, когда поехали, договорились с Ильёй её мамой не называть. И ни разу её больше так не назвали. Лишь опосредованно и на Вы: «добрый день, – например, – как Ваше самочувствие? У нас всё хорошо».
– Если так, Коль, то называй, как хочешь. Большой разницы нет, как назвать, главное, какую энергетику в слово вложить. Так что хоть тётей, хоть горшком, главное без той злобы которая была вчера.
– Я больше так никогда не посмею, – нервно теребя перед собой руки, проговорил Коля. – Вот клянусь. Мне очень-очень за вчерашнее стыдно. Я когда вчера увидел, что сотворил, сам ужаснулся. Когда Вас «скорая» увезла, то прям сдохнуть захотелось, если бы папа через охрану не приказал в комнате сидеть, сбежать бы от страха попытался, наверное, и как-нибудь жизнь завершить. Это глупо, конечно, я понимаю, но вот никакого выхода больше не видел. Совсем никакого. А потом пришёл Илья. Сказал, что тварь я последняя, я сказал, что знаю и сдохнуть хочу. Всё, мол, проиграл я. А он сел рядом, обнял и начал рассказывать, что мы все проходим испытания и сейчас вот мой черёд. И сдохнуть это не выход. Что исправлять надо, а не трусливо сбегать от того, что натворил. Всю ночь со мной сидел. А потом папа приехал, и я сразу ему сказал, что хочу всё исправить и на любое наказание согласен.
Когда мы приехали, босс проводил нас к Василию Никифоровичу и ушёл.
Дед встретил нас, опираясь на свою любимую трость, потом провёл в дальнюю комнату и, окинув Колю внимательным взглядом, произнёс:
– Так вот ты какой, герой, воюющий с теми, кто против тебя не воюет. Алинка, значит, к тебе с добром, а ты ей за всё её хорошее по рукам, чтоб лезть не смела. Сам, мол, хочу своей жизнью распоряжаться. А чем расплачиваться за такую самостоятельность приходится, знаешь?
– Я очень виноват и готов понести любое наказание, – потупившись, проговорил Коля.
– Это хорошо, что готов вернуться под окормление тех, кто ответственность за тебя несёт, потому что такая выходка не будь его, стоила бы тебе не только мучительной смерти, но и души. Так что ты сейчас не только руку ей спасать будешь, считай этим решением и душу свою уберёг. Ладно, что попусту языком молоть, иди вон в ванную комнату сходи, облегчись и раздеться там же можешь.
– Совсем раздеваться? – несмело спросил Коля.
– Совсем, совсем. В том, в чём мать родила, вернёшься.
Коля кивнул и ушёл в ванную комнату. Меня Василий Никифорович тем временем усадил в удобное кресло, перед которым стояла высокая медицинская кушетка, на которую он попросил положить травмированную руку.
Я положила, и он осторожно разбинтовал её. Под слоями бинтов в индивидуальном слепке покоилось нечто бесформенно-распухшее, всё в швах и следах крови. Вид, если честно, отвратительный. Прикольнее всего выглядел посреди этого безобразия почти не пострадавший художественный маникюр, который я незадолго до этого сделала.
В это время вернулся раздетый Коля, прикрывающийся руками, словно футболист перед пенальти.
Дед указал ему на кушетку передо мной:
– Ложись животом вниз, так чтобы руку её мог видеть и своими руками накрыть.
Коля быстро улёгся, дед показал ему как ладонями мою изуродованную руку обхватить и предупредил, что если от боли сожмёт её, то всё испортит.
– Я буду очень стараться, очень. А кричать можно? – нервно дрожа всем телом, спросил Коля.
– И кричать можешь и плакать, и клясться ей, что всё осознал, и понял, и даже целовать руку ей можешь, это не повредит, главное больно не сделай и не повреди. Понял?
Услышав слова подтверждения, дед достал тонкую гибкую трость и начал наказание.
Первое время Колька мужественно терпел, в промежутках между ударами извиняясь передо мной и осторожно касаясь изуродованной плоти губами.
