– Хозяйка, правильного решения нет в принципе. Есть твоё и её. Ты принимаешь своё, потом она своё, и всё становится реальностью. Каждое решение несёт последствия. В данном случае не для тебя, нет. У неё не тот уровень, чтобы тебе о них думать. Тебе надо будет лишь потом принять её решение распорядиться дальше своей судьбой.
– Может, к деду её свозить, пусть от этой зависимости излечит её, а?
– Всех страждущих к нему повезёшь? Их знаешь сколько? Возить замучаешься. И потом именно ты оказалась втянута в разборку. Не он, не Дима твой, а ты. Знаешь, что это значит?
– Что это я должна что-то решить? Это и моё испытание тоже?
– Именно. Поэтому реши сама. Не так и сложно. Или закрой глаза на косяк, или накажи, или подтолкни к самоубийству, устроив публичную разборку.
Я подумала и решила, что проще всего мне закрыть глаза, поэтому вслух сказала:
– Женя, я не стану никому ничего говорить и участкового попрошу оставить твоё имя в тайне, когда с профилактической беседой придёт, но сама возьму твоё поведение под жёсткий контроль. Камеры будут везде и если хоть раз ты хоть скрепку попытаешься где-то утащить, я выставлю тебя на сцену и заставлю публично каяться перед всеми, после чего с позором выгоню. И мне будет плевать, что будет дальше с тобой и твоим сыном, которого ты обречёшь жить в более тяжёлых условиях. Потому что это будет твоё решение, и все последствия ты знаешь. Чтобы ты не сделала с собой после этого, я принимать участие в судьбе твоего сына не стану, даже не надейся.
– Алина Викторовна, Вы не понимаете, что со мной творится, когда я понимаю, что могу что-то украсть… ну побейте меня. Физическая боль помогает мне с этим справиться.
– А сейчас будет не физическая боль, а страх стоять посреди сцены и объясняться. Потому что я сделаю это в обязательном порядке.
– В этот момент, когда краду, я уверена прям бываю, что не поймают меня. Мне как нашептывает кто-то. Я раньше, в детстве, чтобы справиться с этим, сама себя по самому больному после порки месту хлопала, вот мол, как не попалась, и отпускало меня. А так прям руки сами тянутся, я и сообразить ничего не успеваю, а какой-то товар уже в кармане.
– А вспомнить, как было больно не можешь?
– В этот момент не могу. Голова как отключается прям, лишь мысли: сейчас же не больно, всё прошло, значит, и потом всё быстро пройдёт, даже если попадёшься.
– А ты считай, что камеры везде и попадёшься ты обязательно.
– Я их вижу, Алина Викторовна. Когда хочется украсть, я их вижу. Где, сколько. Мне их как будто показывают.
На этих словах меня накрыло понимание, что с ней происходит, поэтому я тут же задала вопрос:
– Тут, в кабинете камеры есть?
– А я пока не хочу ничего украсть, особенно тут…
– Представь, что хочешь! Встань и представь, что очень хочешь украсть вот эту флешку, – я рукой указала на флеш-накопитель в виде маленького человечка, лежащий на столе у Димы.
– Зачем мне она? – не вставая с колен, удивлённо спросила Женя.
– А ну встала и представила, если хочешь тут остаться! – рявкнула я.
Женя поспешно вскочила, потом, искоса боковым зрением рассматривая флешку, несколько раз вздохнула, видимо настраиваясь, после чего взглядом обвела кабинет, и я увидела то, что предполагала увидеть.
Одновременно с её ответом: «камер тут нет ни одной» я резко встала с кресла и рукой схватила её за основание свода черепа. Женя взвизгнула, испуганно сжалась, в глазах её показались слёзы, но я не отпускала, задействовав всю свою энергетику.
Отпустила минуты через три, Женя обессилено осела на пол и, прижав руки к лицу, вновь расплакалась.
– Очень больно? – участливо спросила я.
Женя замотала головой, а потом сквозь слёзы тихо выдохнула:
– Мерзко, очень мерзко, Вы словно мне всю душу вывернули и выжгли, внутри больно очень. Но это не обычная боль. Я не знаю как сказать, когда больно душе.
– Так и говорят. Я убила в твоей душе то, что паразитировало на ней. Поболит, пройдёт. Больше воровать хотеться не будет до тех пор пока ради смеха или прикола, или на спор, или вообще просто так не попробуешь. А вот тогда накроет по-прежнему. Поняла?
– Вы меня закодировали? – продолжая сидеть на полу и всхлипывая, несмело поинтересовалась она, а потом сумбурно продолжила: – Как алкоголика? Да? Спасибо Вам, Алина Викторовна. Я не буду пробовать. Я не враг самой себе. У нас так соседа закодировали. Десять лет не пил, а потом попробовал, сорвался, и всё. Я понимаю. Пробовать не стану ни за что. Вот клянусь Вам. Алина Викторовна, Алина Викторовна, а давайте Вы меня ещё как-то накажите…
– Женя, ты меня утомила. Иди, забирай сына и с ним лучше посиди, а то дежурная в детской комнате, наверное, и не ужинала ещё из-за тебя.
– Ой, да, Алина Викторовна. Точно! Поздно ведь уже. Но я потом за неё отдежурю дополнительно, обещаю. А можно, я не буду рассказывать никому что на самом деле случилось? Скажу ошибка вышла, поругалась в магазине с охранником, а он обвинил несправедливо, а потом Вы приехали и разобрались.
– Можно. Всё, Жень. Иди.
