– Сейчас не лучшее время. – Юная эльфийка сморщила нос от вони. – Я кое-кого жду.
Барв слишком соскучился по сидячему положению, чтобы ответить сразу. Эльфийка смотрела на него:
– Я стараюсь быть вежливой. Меня не интересуете ни вы, ни выпивка.
– Вот и хорошо, потому что предлагать я не стану. Обе кружки мои. Знаешь, Герольд говорил, что ты очень добра. – Он ополовинил кружку одним глотком.
Она удивилась:
– Барв?
– Вэйя. Мое почтение.
– Герольд…
Барв мрачно опустил взгляд.
Вэйя прикрыла глаза и дала ему сделать еще пару глотков перед тем, как снова заговорила:
– Он много о тебе рассказывал. Что ты такой же глупец, как он сам.
Барв кивнул:
– Лучший вид глупости. О тебе он тоже кое-что рассказал.
Вэйя вздохнула:
– Это он напрасно. Чем выбалтывать секреты тому великану, проще было намалевать их на лошадиной заднице.
Барв расхохотался. Так вот у кого Герольд позаимствовал эту фразочку.
– Ты слышал от него о нашем уговоре?
Барв вытер рот рукавом:
– Думаю, я почти обо всем догадался. Уж точно понял, что за амулет мне ничего не заплатят.
Вэйя кивнула:
– Он сказал, что очередное дело превратилось в благотворительную акцию. Попросил отнести амулет на север, в Тевинтер. После беспорядков там много тех, кто отчаянно нуждается, и тех, кто разлучен с родными. Он сказал, что ты поймешь.
– Так и знал, что его впечатлили эти полевые госпитали. Маленький засранец с большим сердцем.
Она улыбнулась:
– Про тебя он говорил то же самое.
Барв протянул ей амулет, обернутый в мешковину:
– Всегда держи при себе. Поближе к телу.
Эльфийка ткнула в сверток пальцем:
– Работает?
– Только на живых.
Барв пил до тех пор, пока во второй кружке не осталось с полпальца. Он высоко поднял посудину дрожащей рукой, закусив губу. Вэйя подняла пустую.
– За Повелителей Фортуны. За Герольда, нашего друга.
Барв улыбнулся – и прослезился:
– За Герольда. Никогда он не мог пройти мимо гигантской змеи, чтобы не схватиться с ней. Долгих ему странствий.
Ченцель смотрела, как солнце заходит над морем Ноцен, заливая ярким багрянцем низкие гребни волн. Вечер – ее любимое время дня. Ближе к закату здесь, у подножья холма, всегда царит тишина, а вот на вершине, в лагере, только прекращается дневная возня. Ченцель улыбнулась, подняла с земли копье и продолжила вечерний обход.
Девушка позволила себе на минуту возгордиться. Не всякому солдату тевинтерской армии доверяли возводить оборонительные пункты. Империя больше не желала рисковать, оставляя побережье без присмотра – иначе здесь могли обосноваться рогатые с острова Сегерон. Центурионам приказали охранять границу, а они поручили Ченцель патрулировать местность вокруг лагеря. Теперь девушка старалась доказать, что не зря удостоилась такой чести.
Не пройдя и двух шагов, Ченцель заметила вдалеке знакомую сгорбленную фигуру – вторая причина, по которой она так любила поздний вечер. По холму взбиралась старушка. За спиной у нее болтался набитый мешок – настолько тяжелый, что она пригибалась все сильнее с каждым шагом, поднимаясь по зеленеющему склону.
– Добрый вечер, Нэн! – крикнула Ченцель.
Она сняла шлем, позволив волосам свободно упасть на лицо, резко воткнула копье в землю и раздраженно откинула непослушную каштановую прядку, щекотавшую ей нос. Все же приятно было хоть ненадолго избавиться от шлема – тот был ей чуть великоват. Девушке хотелось спуститься и посмотреть, что принесла Нэн на этот раз, но, наслышанная о хитрости кунари, она не решилась покинуть пост.
Даже издалека Ченцель слышала свистящее дыхание старухи. Ей почти стало жаль беднягу. Нэн каждый день поднималась на холм, всегда с огромным мешком и в рваной серо-бурой мантии, перехваченной полосками яркой цветной ткани, – другой одежды у нее не водилось. Зато глаза были такие же, как у бабушки Ченцель – добрые, с морщинками в уголках: глаза человека, который прожил долгую и веселую жизнь. Старуха уже вторую неделю приходила к подножью холма в одно и то же время, когда солдаты начинали разбивать палатки. Благодаря этим вечерним встречам Ченцель сколотила маленькое состояние: купленные товары девушка перепродавала в лагере.
– Что принесли сегодня? – спросила Ченцель у старухи и, подав ей руку, помогла забраться на вершину холма.
Ладонь Нэн почти целиком поместилась в ее перчатке. Девушка всегда удивлялась, глядя на мозолистые руки торговки, но тут же вспоминала, каких усилий ей стоило тащить набитый до отказа мешок в такую даль.
Губы Нэн расплылись в знакомой широкой улыбке.
– Сначала, – пропыхтела она, силясь перевести дух, – скажи, что удалось продать.
Свободной рукой она сняла с плеч мешок, поставила его на землю и искусительно похлопала по нему маленькой ладонью.
