Мы тут одни. Она сидит на столешнице в одних крохотных трусиках и футболке. И меня снова ведет…
– Я и есть ревнивый долбоеб, – выдаю тихо.
Эндж замирает и хлопает ресницами. Заметила наконец, что я уже близко. Делаю еще шаг. Нос щекочет ее пряно-горьковатый запах, как у самой знойной специи.
– Знаешь, почему с Фомой ругался? – вкрадчиво интересуюсь.
Еще шаг, и мои бедра упираются в ее голые колени. Она задерживает дыхание, зрачки резко расширяются, делая черным и бездонным взгляд.
– Из-за тебя, – сообщаю пьяно, кладя ладони на ее коленки и медленно разводя их в стороны, – Подрывало каждый раз, как он тебя при мне лапал…
Последний шаг, и ее бедра сжимают мои бока. М-м-м… Все тело зудящим жаром обдает. Чувствую тепло ее кожи. Губы, глаза… Все непростительно близко… Покачиваюсь к Кудряхе, будто меня за ниточку тянут.
Рвано вдохнув, Эндж выгибается в спине, отстраняясь. Гораздо медленней, чем могла бы. Будто это неимоверных усилий стоит ей.
– Звучит сомнительно… Я должна в это поверить? – с сарказмом спрашивает. А у самой голос звенит как натянутая струна.
– Ну Фома поверил, – наклоняюсь дальше за ней и шепчу это в самые губы, – Вот в клубе позавчера и предъявил. Набрался духу наконец от горя, что ты его кинула. Тут я его даже понимаю, – веду носом по нежной щеке, дурея от теплого запаха ее кожи. Чувствую, как трепетно дрожит, – Я бы тоже…
Почти касаюсь губами ее мягких приоткрытых губ. Какие-то миллиметры…На языке уже их вкус. Зависаем.
Но Эндж, дернувшись, отклоняется.
– Яр, давай мир, вот только… Без этого всего, – хрипло предлагает. Взгляд напряженный, почти умоляющий, – Я не вывожу твои игры.
– Это не…– начинаю возражать.
– Хватит, правда, – и она отпихивает меня подальше, а сама спрыгивает со столешницы, – Давай лучше убирать.
– Кудряш, – начинаю, но тут из санузла показывается помывшийся Свят, и я замолкаю.
"Без этого всего". Ага, легко сказать.
Сосредоточенно оттираю масляные брызги крема с настенной панели, пытаясь игнорировать вертящегося рядом Тихого.
Но это что-то из поговорки про слона в посудной лавке. Не замечать – нереально.
Из кают-компании будто выкачали весь воздух, нагрели его до кипящих температур, наэлектризовали и вернули обратно. И в голове моей играет ди-джей-садист, без конца миксуя то, что Яр говорил мне несколько минут назад.
"А я не играл". "Знаешь, почему с Фомой ругался? Из-за тебя…"."Подрывало каждый раз… "
Если это очередная его манипуляция, чтобы организовать себе вечер 18+, то это невероятно жестоко.
Меня штормит, разрывает. Я понимаю, что это бред, но этот бред такой притягательный. Как и его автор.
И то, что я постоянно чувствую на себе липкий, раздевающий взгляд черных глаз только усугубляет ситуацию.
Я в купальнике и короткой футболке. Я ощущаю себя голой и уже облапанной, находясь с Яром так близко в тесном, закрытом помещении.
Мое тело горячо знобит. Кажется, ему снова плевать на то, что будет не то, что завтра, а даже через полчаса. Оно изнывает сейчас, доставая из памяти жаркие ночные картинки и то, как Тихий пару минут назад зажал меня на кухонной столешнице.
А ведь сегодня я трезвая.
Не зря я так долго всеми силами держалась от Тихого подальше, лишний раз с ним даже не заговаривая. Это во мне вопило об опасности чувство самосохранения.
Но теперь словно плотину прорвало, и я совершенно беспомощна под напором безжалостного потока.
– М-м-м…– тянет с наслаждением Ярик, зачерпнув пальцем крем от торта и сунув его в рот. Сладко причмокнув, облизывает фалангу, – А ничего кстати, будешь? – подмигнув, предлагает.
Озорно и легко. Будто только я одна страдаю от горы противоречий между нами. У него все просто. Как обычно. Игра.
– Нет, пожалуй, воздержусь, – бормочу, переходя с тряпкой на дверцу кухонного шкафа.
Но Ярика не так-то просто отвернуть от любой дурацкой идеи, залетевшей в его черноволосую голову.
– Почему? Вкусно!– дурашливо настаивает он. И, зачерпнув еще крем, бесцеремонно тычет пальцем в мое лицо. Губы Яра при этом разъезжаются в дьявольской улыбке, – Попробуй…ротик открой, – бархатно шепчет и пошло облизывается.
Будто это не палец в креме, а… Фу, о чем ты думаешь, Коршунова!
Я уворачиваюсь, но Яр перехватывает мои руки, прижимая к кухонным шкафам.Отстраняюсь, лупя его по руке у моего лица. А Тихий, хищно ухмыльнувшись, снова лезет. Придурок!
– Дава-а-ай, Энджи! – его пальцы в креме проезжаются по моим губам, во рту становится сладко, а на коже липко.
– Тьфу, отвали! – я начинаю смеяться, применяя больше силы, чтобы выкрутиться. Дурак!
Но Яр уже всем телом наваливается. Тянется к торту, зачерпывает еще и снова лезет к моему лицу. Возимся. Пыхтим.
Это такая дурость, что я уже, задыхаясь, хохочу. В чёрных глазах напротив веселые пьяные черти танцуют на поверхности, а в глубине – секс. Я это вижу, чувствую, меня насквозь прошивает. Возбуждает эта возня.
– Ну же, Энджи, а-ам…– приговаривает Ярик, подначивая меня и толкая палец в креме между моих смеющихся губ.
– Яр, я не буду есть торт, на котором сидел Рокотов! Отстань! Фу! – хохочу, вертя головой.
