Обнимаются, целуются будто не виделись десять лет. Остальные в это время рассаживаются на свободные места. Скрипят стулья, суета. Ловлю момент и, вежливо оттеснив одну из подружек Полины, сажусь рядом с Эндж напротив ее родителей.
– Ох, боже, что это с тобой! – тем временем охает Татьяна Ивановна, вертя голову Свята из стороны в сторону и рассматривая его слегка опухший нос и синяк на скуле.
– Бандитская пуля, – хмыкает Рокотов, покосившись на меня и подмигнув.
– Святик, сынок, что произошло? – тут уже подскакивает его мать и тоже начинает страдальчески причитать, разглядывая помятую рожу отпрыска.
– Ну началось… – бормочет Эндж, съезжая вниз по стулу.
– Да все нормально, мам, – Рокотов пытается отбиться от женщин и сесть на свое место.
– Что ж тут нормального? Кто это сделал?! – давит Татьяна Ивановна.
– Я, – задираю руку вверх и беспечно улыбаюсь.
В меня тут же врезается несколько пар глаз.
– Не так понял кое-что, приревновал, у всех прошу прощения, – отбиваю громко и четко.
– Да все нормально,– отмахивается Рокотов, садясь.
– Анжелика?! – а Татьяна Ивановна тут же впаривает требовательный взгляд в дочь.
– Что? – глухо отзывается Эндж.
– Объяснишь? – Коршунова- старшая опускается на свой стул, который как раз напротив Эндж. Подается к ней через стол и шипит потише, – Твоя работа?
– Что? Мам…– у Кудряхи округляются глаза.
– Да она не причем, – встреваю я.
– Ну раз приревновал, значит повод дала, – отрезает Татьяна Ивановна, не глядя в мою сторону, – Лика, он же теперь муж твоей сестры! – страдальческим шепотом.
– Да я не… Боже, что за бред, мам! Я вообще не сделала ничего! – Эндж наоборот шокировано повышает голос, привлекая к нам всеобщее внимание.
– Не сделала, а они просто так подрались? – Татьяна Ивановна цедит же почти беззвучно, возмущенно сверкая глазами, – Если сука не захочет, кобель не вскочит, дорогая! Я думала, тебе хватит воспитания…
Эндж бледнеет на глазах, слушая эту отповедь. Я ловлю ее беспомощный, отрешенный взгляд, устремленный на мать, и меня подрывает. Будто жгучей волной топит до красных мушек перед глазами.
– Кто тут еще сука – большой вопрос, – отрезаю тихо, тоже подаваясь вплотную к Татьяне Ивановне, чтобы по максимуму исключить чужие уши из нашей милой беседы. Мать Энджи резко поворачивается в мою сторону и растерянно хлопает глазами.
– Извинитесь немедленно, и больше не смейте так с ней говорить, – продолжаю шептать.
– Вы не слишком много на себя берете, молодой человек? – поджимает губы Татьяна Ивановна.
– Яр, успокойся, ничего ведь такого… – умоляюще бормочет Эндж и хватает меня за плечо.
Не слушаю ее. Меня слишком ее мать выбесила!
– А вы не слишком усердствуете в унижении собственной дочери? – рычу едва слышно, зато очень убедительно.
– Где здесь унижение? Своих сначала детей роди и вырасти, а потом учи, как их воспитывать. Тем более человека вдвое старше тебя! – голос Татьяны Ивановны звенит.
– Яр, пойдем, пройдемся. Мам, ну все, – хнычет Эндж рядом.
– Могли бы хоть для приличия сделать вид, что любите ее, – продолжает меня нести, – Что вы из нее жалкую сиротку при всех делаете?!
– Как ты смеешь судить, кого я люблю, а кого нет?! Да что ты о любви вообще знаешь?! – охает Татьяна Ивановна гневно, а Эндж вскакивает со стула и с силой тащит меня за собой.
– Все, пошел! – психует. Вся болезненно красная, глаза подозрительно блестят.
Так, ладно… Наверно с жалкой сироткой был перебор.
Поднимаюсь со стула и задираю руки вверх перед Кудряхой будто сдаюсь. Она испепеляет меня взглядом и, развернувшись на пятках, почти бегом припускает на пляж. Плетусь за ней, чувствуя, что кажется опять налажал. Но я все равно рад, что ее матери это высказал.
Торопливо шагая по гравийной дорожке, Анжелика, замявшись на секунду, сворачивает не к морю, а к небольшой сосновой рощице, внутри которой прячутся хозпостройки. Там нет гирлянд, фонарей и совершенно безлюдно. Несколько шагов, и нас обступает плотная ночь.
Эндж заходит за какой-то сарай и резко тормозит, разворачиваясь ко мне.
Мои глаза еще не привыкли к темноте – не могу считать выражение ее лица, но волн взбудораженной, расшатанной энергии, исходящих от Кудряхи, вполне достаточно, чтобы понять, что сейчас во всем будут винить меня.
И это нечестно!
Какого хрена?! Я ее защищал вообще-то! Единственный из всей этой милой, пасторальной компашки!
Ну, извините! Для меня это был акт испанского стыда.Бычусь заранее. Бесит! Ей нравится что ли, когда с ней обращаются вот так?!
– Зачем ты полез?! – дрогнувшим голосом интересуется Анжелика. Нотки подступающих слез в ее тоне такие звонкие, что меня передергивает, – Все было нормально, пока ты не встрял! Кто тебя просил?! Это ты меня унизил, а не она!!!
– Я?!
– Да!!! – Эндж повышает голос, захлебываясь своей обидой, – Она всегда так ворчит, всегда, такой человек! Все привыкли, не обращают внимание! А ты, – тычет пальцем в мою сторону, – Сделал из этого катастрофу, в которой я действительно…– рвано хватает воздух, не в силах договорить, сбивается, но затем снова рычит на меня, – Где меня надо жалеть!
