Медленно шагает со мной в одном темпе, задевая рукой мое предплечье – так тесно идет. Его ладони в передних карманах спортивных штанов, он чуть горбится, чтобы быть к моему лицу ближе.
– Будешь за меня болеть, Энджи? – метнув быстрый горящий взгляд, хмурится, будто ему трудно это спрашивать. Будто это что-то серьёзное.
– Сейчас? Это важно? – с деланной легкостью отзываюсь.
Медлит с ответом.
– Мне – да, – тихо, смотря себе под ноги.
И я сбиваюсь с толку окончательно. Как реагировать, как воспринимать? Мне хочется спросить об этом в лоб, но одновременно тормозит что-то. Шестое чувство, что это будет ошибкой. Что есть вещи, о которых так просто не говорят. Их проживают.
И я лишь молча киваю, соглашаясь болеть, когда Яр скашивает на меня вопросительный взгляд. Он на это улыбается совсем как мальчишка и отворачивается, смотря перед собой.
Вместе молча идем вслед за остальными. Вдвоем.
– Замерзла? – наклонившись к моему уху, спрашивает Яр.
Поворачиваюсь к нему. Его лицо так близко. Желтые отблески включенных подвесных фонариков тепло бликуют в черных глазах. Я засматриваюсь на эти блики, на его притягательное лицо и отвечаю не сразу.
Да, ветерок уже прохладный, кожа на моих голых предплечьях стала гусиной, я обняла себя руками… Но внутри мне тепло-тепло. Щеки алым горят. Весь день. Будто во мне тлеет что-то.
Что-то мучительно трепетное и приятное.
Мы сидим с ребятами за длинным деревянным столом на открытой веранде. Вечер в самом разгаре, на улице темень, оглушающе громко сверчки поют, в двух мангалах уютно потрескивают догорающие угли, у Гордея в руках гитара, струны которой он лениво перебирает, создавая фон, но не перетягивая на себя все внимание.
Большинство, кому завтра в понедельник никуда не надо с утра, беззастенчиво пьяны. А шумные и веселые все без исключения. Мы пытаемся играть в "мафию", но больше ржем, чуть не падая с длинных скамеек, чем серьёзно пытаемся вычислить хоть кого-то.
Я не пью. Около меня стоит второй за все это время высокий стакан с мохито. Мне не надо. Я и так отчаянно пьяна.
Потому что Яр…
Боже, он от меня не отходит весь день.
При этом не пытается что-то особенное сказать и уж тем более потискать или поцеловать – нет. Он просто все время рядом, будто его ко мне приковали. И это настолько ново для меня и волнующе, что я ни есть не могу, ни пить, ни общаться нормально с кем-то.
Потому что я все время чувствую его.
Мы словно в плотном невидимом пузыре, за которым весь остальной мир. И он, этот мир, гораздо менее важен, чем то, что происходит в нашем тесном интимном пространстве сейчас. Эти мысли не основаны вроде бы ни на чем конкретном. Просто эмоции. Но я их так ярко ощущаю!
И, кажется, не только я. На нас словно специально никто не обращает внимание. Старательно отводят глаза, делая вид, что ничего не замечают. Ни одной шутки не прозвучало, хотя обычно это излюбленная тема для подколов. Но почему-то не сегодня…
Лишь Лида, сидящая по другую руку от меня, весь день ходит со снисходительной загадочной улыбкой. И еще Богдан Фоменко то и дело косится на нас с Яром хмельным обиженным взглядом.
Хотя какое ему должно быть дело?
На нем, не отлипая ни на секунду, повисла Леся и, кажется, скоро слижет ему ухо до ровного ландшафта на черепе. Но это не помешало им с Яром опять чуть не подраться, когда играли в баскетбол днем. На ровном месте. Они были в одной команде. Один кинул пас, второй не поймал. Еще пас, не забил, толчок, проигранное очко, злая шутка, упрек, претензия, мат… И вот уже Эмиль с Максом растаскивают их в стороны как взбесившихся мартовских котов.
– Да, все, все…– Яр сбросил с себя руки Колобова, пятясь.
Поднял ладони вверх будто сдается и, щурясь, расплылся в наглой ухмылке, в упор смотря на Фоменко. Будто говоря, какой смысл? Все знают, кто тут победитель.
Развернулся и демонстративно пошел ко мне, сидевшей с Лидой на широких садовых качелях около баскетбольной площадки в одно кольцо.
Это наверно единственное, что Тихий за этот день сделал подчеркнуто специально. Рисуясь для всех. Я напряглась, смотря ему в глаза, пока он приближался. Чувствовала, как все взгляды, болезненно-любопытные, направлены на нас.
Мелькнула мысль обломать – я ему не трофей!
Но что-то было в выражении глаз Яра, в самой глубине. Требовательное и одновременно уязвимое. Что я просто не смогла не подыграть.
Он плюхнулся прямо на зеленый газон у моих ног, говоря парням, что больше играть не будет, и пусть его Чижов меняет, ждущий своей очереди, а я протянула руку и зарылась пальцами в его густые, черные волосы, гладя. Яр прикрыл глаза и шумно сглотнул. Фоменко, уставившись на нас, сплюнул на асфальт и вообще ушел к бассейну с площадки. Я убрала руку. Всю ладонь жарко покалывало до самых кончиков пальцев. Яр так и сидел у моих ног, рассеянно улыбаясь и наблюдая за игрой.
– Сейчас кофту принесу, – говорит Яр, возвращая меня из своих мыслей в реальность, где уже поздний вечер, мы сидим с ребятами за столом, а с озера дует прохладный ветер.
