Мне так хорошо, что хочется ответить девушке тем же. Я хочу рассеять ее страхи и переживания и показать, что сделаю ради нее что угодно.
Но когда я тянусь поцеловать ее и пытаюсь прикоснуться так, как она касалась меня, Елена останавливает меня, положив свою руку мне на грудь.
– Я не могу, – говорит она. – У меня нет времени. Мне пора возвращаться.
– Когда мы увидимся снова? – спрашиваю я.
– Я не знаю, – отвечает девушка с несчастным выражением лица.
– Я не хочу больше таиться, – говорю я. – Я хочу заключить официальное соглашение между нашими семьями. Чтобы твой отец знал, что я настроен серьезно.
– Правда? – спрашивает Елена с явным облегчением. – И твоя семья согласится?
Я думаю о Данте, который улетел в Париж за любовью своей жизни, и о Неро, с головой погруженном в планы по установлению беспрецедентного финансового господства, и об Аиде, чей муж собирается баллотироваться в мэры Чикаго.
Они слишком заняты собственными заботами, чтобы волноваться о том, чем я занимаюсь. Остается лишь мой отец, но я не думаю, что он будет против – не в этом вопросе. В конце концов, он выдал Аиду за самого ненавистного нашего врага, так что
Я снова целую Елену.
– Они хотят, чтобы я был счастлив, – говорю я.
Напоследок девушка утыкается лицом мне в грудь, а затем спешно покидает кинотеатр, чтобы вернуться в дом своего отца.
Мне не нравится оставлять ее одну. Мне не нравится отпускать ее туда.
Сколько бы я ни пытался ее подбодрить, я и сам боюсь того, на что способен Алексей Енин по отношению к собственной дочери. Именно поэтому я должен вызволить Елену оттуда как можно скорее.
Отец приглашает нас с Адрианом на ужин в большую столовую. Мы не часто там едим, так что мои нервы немедленно взвинчиваются до предела.
Я переоделась, так что теперь на мне скромное платье с воротником под горло и туфли на плоской подошве, а волосы я причесала и подколола заколками. Именно этого отец и ожидает от нас – чтобы мы всегда одевались и вели себя с максимальным уважением к нему.
Это напоминает мне кое о чем, что я прочитала много лет назад, о разных видах уважения. Можно уважать власть, а можно – человека. Отец считает, что если мы не уважаем его власть, то он может не уважать нас как людей.
Я ненавижу столовую. Я ненавижу всю эту вычурную мебель в этом доме. Я чувствую, как задыхаюсь от нее.
Отцу нравится представлять себя властителем своего царства. Он любит роскошь и историю нашей культуры. Каждая комната украшена шикарными восточными коврами и шкафчиками, расписанными под хохлому, диваны и кресла – роскошными бархатными салфетками, а ванные комнаты выложены мозаичной плиткой.
Можно подумать, что все эти родные приметы помогут мне справиться с культурным шоком от переезда в Чикаго, но они лишь усиливают чувство, что мне не сбежать от «Братвы». Ее щупальца протянулись сквозь все крупные европейские города и достали даже до Америки.
Мой отец намерен захватить Чикаго так же, как захватывал каждое место, где когда-либо обитал. Он считает ирландскую и итальянскую мафии изнеженными и ослабленными, думает, они забыли, как править.
Когда я сажусь за стол, отец уже восседает во главе, одетый в светло-серый костюм безупречного покроя. Он перенял американский стиль в нарядах, но до сих пор не подстриг волосы, которые ниспадают ему до плеч. Вряд ли папа когда-нибудь подстрижется. Так он похож на воинственного короля, на старого седого льва. Как и Самсон, он верит, что волосы – средоточие его могущества.
Члены «Братвы» могут быть необычайно суеверны. Возможно, это характерно для всех мафиозных семей – в конце концов, Себастиан тоже, похоже, верит в счастливые свойства своего медальона. Или по крайней мере в то, что удача изменила его дяде, когда тот отдал медальон племяннику.
Вот почему кража «Зимнего алмаза» так задела моего отца. Камень воплощал собой удачу и гордость «Братвы».
Возможно, отцу стоит признать, что у нас больше ничего этого нет. Удача оставила нас.
Когда мы с Адрианом садимся за стол, отец поднимает на нас взгляд своих голубых глаз, холодных как сибирские морозы.
– Добрый вечер, – произносит он.
– Добрый вечер, отец, – отвечает Адриан.
– Добрый вечер, – вторю я.
– Поглядите на моих детей, – говорит папа, оглядывая нас, сидящих по правую руку от него. Адриан всегда сидит ближе к отцу. Я сажусь рядом с братом, предпочитая, чтобы между мной и папой был барьер. – Найдется ли еще на свете мужчина с таким выдающимся потомством?
Адриан сияет от гордости. Его отношения с отцом всегда были отличными от моих. Брат знает о его жестокости и суровости, особенно по отношению к нашей матери. Но с Адрианом обращались иначе – как с сыном и наследником, и это затмило ему глаза на истинные глубины эгоизма нашего отца. Мой брат искренне верит, что папа любит нас и никогда не причинит нам вред.
Я думаю, он ошибается.
