Тяжёлая корона полностью

Потому что глубоко внутри я ощущаю притяжение, сильнее, чем магнетизм, сильнее, чем гравитация. И чем ближе я подъезжаю к дому, тем сильнее оно становится. Оно вынуждает меня спуститься обратно по длинной винтовой лестнице в камеру.

Я хочу увидеть Елену.

Мне это необходимо.

Я говорил себе, что прошлые визиты были для того, чтобы выпустить злость и получить информацию.

Но если быть честным с самим собой, мне нужно было снова увидеть ее лицо. Ее сумеречные глаза и губы, мягче которых я не касался. Ее тело, которое преследует меня в мечтах, когда я весь в поту лежу на постели не в силах уснуть.

Она нужна мне, и я хочу ее сильнее, чем когда-либо.

Когда я стремительно вхожу на кухню, то чуть не врезаюсь в Грету, которая несет корзину с бельем в прачечную комнату.

Грета ставит ее на кухонный стол и настороженно смотрит на меня.

– Куда ты идешь? – спрашивает она.

– Вниз.

– Как долго ты собираешься держать ее запертой в подвале? – резко вопрошает Грета. – Это неправильно, Себастиан.

Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на нее, пытаясь сдерживать свою ярость, которая бурлит уже на поверхности.

– И как, ты считаешь, мне следует поступить, Грета?

– Простить и отпустить ее! – вскрикивает женщина.

– Я не могу отпустить ее, – говорю я. – И я НИКОГДА ее не прощу.

Я говорю это с абсолютной искренностью, но, когда слова слетают с моих губ, звучат они фальшиво.

Я задаюсь вопросом, как я мог бы простить девушку.

Елена уже рискнула своей жизнью, чтобы спасти мою. Чего еще я могу ждать?

Я хочу, чтобы она молила? Пресмыкалась? Доказывала, что искренне сожалеет?

Пока я раздумываю, Грета с досадой вскидывает руки:

– Себастиан, это не ты! Что ты делаешь? Ты позволяешь Енину превратить себя в какого-то монстра.

Я вижу по ее несчастному выражению лица, что женщине совсем не хочется говорить мне этого.

Я смотрю на Грету без злости, но со всей серьезностью.

– Во мне всегда жил монстр, – говорю я. – Енин лишь выпустил его наружу.

Грета качает головой, и ее светло-голубые глаза смотрят на меня осуждающе.

– Не смей причинять ей боль, – говорит женщина.

Я проскальзываю мимо, не давая никаких обещаний.

Ненадолго задержавшись у прачечной, я вижу тяжелую стиральную машинку и сушилку промышленных размеров, а также аккуратный ряд баночек Греты с моющими средствами, кондиционером для белья и прищепками.

Поддавшись импульсу, я открываю последнюю и хватаю пригоршню прищепок и сую их в карман рядом с перочинным ножом.

Затем я спускаюсь по ступенькам, минуя гараж, до самого низа, где находится особо секретный уровень нашего дома. Ниже оружейного склада, ниже сейфа, глубоко-глубоко под землей.

Там меня ждет моя жена.

Я рывком открываю дверь, заставая девушку врасплох – книга падает у нее из рук. Она из коллекции моего отца – я узнаю обложку с изображением розы и черепа в стиле лицевой рукописи.

Как и всегда, Елена внимательно всматривается в мое лицо, пытаясь считать мои намерения прежде, чем я выскажу их вслух.

Сегодня ей это не удастся.

Я быстро подхожу к ней, и Елена встает мне навстречу, инстинктивно поднимая руки в защитном жесте. Я отвожу их и обхватываю ее затылок. Схватив девушку, я грубо ее целую.

Елена замирает от шока.

Я просовываю язык между этих нежных мягких губ, целуя ее с такой силой, что чувствую во рту привкус крови.

Когда я отпускаю супругу, она смотрит на меня, взволнованная и смущенная.

– Ты все еще любишь меня? – требую я ответа.

– Да, – выдыхает Елена.

– И что ты готова для меня сделать?

Она отвечает без раздумий:

– Что угодно.

– Ты уверена? – спрашиваю я.

– Да.

– Не говори так, если не уверена до конца.

Елена смотрит на меня с таким ясным и серьезным выражением лица, какого я никогда у нее раньше не видел.

– Я совершила ошибку, Себастиан. Я была эгоистичной и глупой. Но я люблю тебя. И я сделаю что угодно, чтобы доказать это.

Я смотрю на нее, стоящую там – самую прекрасную женщину, которую я когда-либо видел, и самую яростную. Даже полуголая, запертая в камере на несколько дней, Елена остается несокрушимой и несгибаемой. Она не покорится. Ни этому зверю Родиону, ни своему отцу-психопату.

Но, возможно, она покорится мне.

Я закрываю за собой дверь камеры, и та захлопывается с глухим металлическим звуком. Комнату освещает лишь один мерцающий светильник. Это сырое и угнетающее место. Но сейчас оно кажется идеальным. Кажется, что так и должно быть.

Я делаю шаг к Елене. Похоже, она волнуется. И это правильно – ей стоит волноваться.

Даже истощенная, восстанавливающаяся после пулевого ранения в плечо и запертая в этом подвале на несколько дней, Елена так красива, что на нее больно смотреть. Серебристые волосы девушки свободно струятся по спине, спутанные, но все еще прекрасные. Она бледнее, чем когда-либо, с пятнами цементной пыли на коже и темными кругами под глазами, что лишь подчеркивает белизну ее кожи под грязью. Глаза под прямыми, темными бровями кажутся больше обычного, а полные губы слегка дрожат.

На девушке пижама, которую принесла Грета, – мягкая, хлопковая, с пуговицами спереди.

– Снимай это, – рявкаю я.