"А ведь у него все под контролем, — подумал Тиберий, — кругом преторианцы. Ему ничего не стоит расправиться со мною".
Он обвел взором угрюмые своды и подумал, что эта пещера действительно может стать его могилой. Воображение живо нарисовало ему картину расправы тренированных головорезов над беззащитным стариком, припертым к холодному камню. Многие годы он страшился позорной смерти от заговора, и вот…
"Нет, я не могу погибнуть столь бесславно на радость римской черни и продажным нобилям, — решил Тиберий, — надо защищаться. Кто он без меня, этот Сеян? Рим его не примет. Одних преторианцев мало, чтобы воцариться в нашем городе. Даже Цезарь, силой захватив Рим, потом был вынужден заискивать перед знатью, чтобы утвердиться у власти… да так и не утвердился. А тут какой-то Сеян! Если он решится на злодейство, я сумею его остановить, я найду доводы".
Прошло какое-то время, и напряжение спало. Прославленные сенаторы, не раз возглавлявшие военные кампании, овладели собою и вернулись к веселому пиру. Но тут грянул гром, и даже в пещере стало светло от яркой молнии. Следом раздалось еще несколько раскатов.
— Юпитер досадует на утрату твоего благоволения, Цезарь, — сказал один из сенаторов, поеживаясь от собственной шутки.
— Должен признаться, друзья, что я испытываю робость всякий раз, когда слышу этот небесный рык, — признался Тиберий. — В Паннонии мой сын… — он запнулся от приступа горечи, — мой Друз усмирил солдат-ский бунт, используя суеверие невежественных людей. Лунное затмение он трактовал как волю богов, осуждающих действия солдат. Полагаю, что грозу можно объяснить каким-либо природным феноменом, простите за греческий термин. И все же как-то неуютно, согласитесь.
Тут хлынул ливень. Вход в пещеру был присыпан по указанию предусмотрительного Сеяна, и внутрь вода не поступала.
— Хорошо мы устроились в этом укрытии! — воскликнул кто-то.
От пережитого волнения у людей усилился аппетит, и они дружно набросились на угощенья, запасы которых непрерывно пополнялись извне промокшими рабами.
Шуршание и плеск струй еще несколько раз покрывались оглушительными ударами грома. Когда природная симфония начала стихать, размерено приближаясь к финалу, вдруг раздался грохот, сопровождаемый толчком. Пещера будто ожила, свод пошатнулся и треснул. На ложа посыпались камни. Огромная глыба придавила сразу двоих слуг. Все люди: и аристократы, и философы, и рабы — с одинаковым воплем бросились к выходу, но не все успели его достичь. Многих упомянутый здесь Орк навечно накрыл каменным саваном. Пещера рассыпалась на глазах, словно была слеплена из мокрого песка.
Тиберий первым делом привычно подумал о заговоре людей, а не о разгуле природы. Из-за этого он упустил время, да и старческое тело в критической ситуации оказалось недостаточно податливым. Шансов на спасение у него осталось немного. Когда принцепс пробрался к выходу, там уже образовался навал, почти перекрывший доступ на свободу. Тиберий предпринял отчаянное усилие, чтобы пробиться к свету, но кто-то оттолкнул его, стараясь опередить на пути к свободе, и он бессильно рухнул на пол. На него обрушился град камней. Тут Сеян прыгнул сверху на своего любимого императора и закрыл его собою. Встав на четвереньки, он удерживал груду камней, пока преторианцы не откопали эту заживо похороненную пару.
Потом, придя в себя, Тиберий неотрывно смотрел в глаза Сеяну и плакал от счастья, что у него есть друг.
— Ради этого стоило жить, — говорил он срывающимся голосом, — стоило терпеть лишения и обиды, чтобы пусть и в конце жизни встретить настоящего друга, любящего меня, а не исходящие от меня милости, готовый пожертвовать даже жизнью. Только зачем же ты подвергал себя смертельной опасности, ведь я старик, никому не нужный старик, а у тебя малолетние дети?
— Император, я не знатен, меня не обучали красноречию, как нобилей, поэтому я промолчу. Пусть вместо меня говорят мои поступки.
— О Луций, ты благороден душою и возвышен умом, а это важнее высокого рожденья, ты знатнее всех, кого я знал. И не называй меня, мой дорогой Луций, императором, отныне ты мне будешь как сын.
Сеян криво усмехнулся, и в его глазах сверкнул стальной блик, но Тиберий больше не придавал значения таким вещам как неприветливая мимика друга. Он знал, что этот человек не расположен к сантиментам, зато чист в душе.
С этого дня жизнь Тиберия сделалась несколько теплее. Он убедился, что не все люди на свете ненавидят его, не все клевещут и плетут интриги. Есть человек, искренне благорасположенный к нему. Вспоминая свои недавние подозрения в отношении Сеяна, Тиберий испытывал стыд. "До чего я докатился! — восклицал он, нервно ходя по атрию. — Я уподобился тем, кого презираю, я ничуть не лучше их! Хвала богам, они меня попугали, зато дали понять, кто есть кто! Больше я не обманусь".
