После этого прозрения принцепс с еще большей неприязнью встречал проявления народной активности по отношению к нему. Он не умел заставить себя размахивать руками, хвататься за сердце и интенсивно, чтобы было видно с галерки, улыбаться. А без этой пантомимы контакт с плебсом не мог быть успешным. Кроме того, Тиберий стеснялся своей внешности. Всю жизнь он был красавцем, высоким, плечистым, сильным с аристократически безупречным лицом, правда, надменность и сдержанность в проявлении эмоций делали его холодным красавцем. Но, как бы там ни было, а мужчины при нем в почтении смолкали, женщины терялись и глазели на него, как мелкие зверушки на удава. Однако годы правления, особенно, начиная со смерти Германика, резко состарили его. Казалось, страдания ума и боль души проступили наружу и явились всему миру в образе худой ссутулившейся фигуры с облысевшей макушкой, обрамленной редкими тонкими волосами, и красным лицом, покрытым угрями и залепленным пластырем. Он инстинктивно прятался от окружающих, словно по его облику они могли прочесть его пессимистические мысли и разгадать больную душу. Все восставало в нем против театрализованных взаимоотношений с народом. Он сторонился всякого общения, но особенно чурался больших масс, так как коммуникация в социуме строится по принципу конъюнкции интеллектов наиболее активных его представителей, то есть реализуется в области пересечения общих интересов. Чем шире круг общающихся, тем упрощеннее мысли.
Вскоре впечатление от катастроф в Фиденах и на Целии потускнело, и римляне, взглянув на происходящее обычным взором, заметили, что дряхлый правитель не изъявляет благосклонности к ним, несмотря на все их заигрывания. Тогда придуманная любовь бесследно испарилась, уступив место придуманной ненависти. Но Тиберию от этого не стало легче. Ажиотаж вокруг него не прекратился. Всюду, где он появлялся, простой люд стремился засвидетельствовать поклонение высокому титулу и неприязнь к ярлыку. Тиберий изнемогал под гнетом этого настырного внимания и не знал, куда бежать от крысиной пронырливости сограждан.
После тщетного блуждания по Кампании принцепс понял, что здесь ему не уйти от погони, однако удалиться от Рима он не мог. Тиберий должен был держать столицу под контролем, но возвратиться туда, в гущу бурных эмоций, которые захлестывали его даже здесь, казалось немыслимым. Одно только воспоминание о злобе Форума, агрессии Курии, скрытой под маской лести, и коварстве Палатина приводило его на грань сумасшествия. Сеян советовал Тиберию положиться на него и уехать на юг Италии. Принцепс безоговорочно верил соратнику после случая в пещере и часто отпускал его в Рим, чтобы управлять делами государства со ссылкой на него, Тиберия, но последовать этому совету не решался.
Тиберия не меньше, чем столичных обывателей, взволновал случай с его статуей на Целии. Как и большинство римлян, он был суеверен. Жизнь при дворе, вынуждавшая его скрывать от окружающих лучшие качества и прикидываться посредственностью, усугубила это свойство. Основополагающий закон природы требует от человека реализации своих способностей. Если он не может раскрыться в деятельности, то начинает фантазировать. Тиберий уповал на богов, надеясь, что они устроят все как должно, и потому внимательно относился к приметам, усматривая в них поощрения, предостережения и руководства к действию. Крутые зигзаги его судьбы будто бы и впрямь свидетель-ствовали о вмешательстве небожителей. Одинокая статуя посреди пепелища явно указывала Тиберию на участь победителя. Сначала он даже подумал о возвращении в Рим, однако, поразмыслив, решил, что знамение подтверждает его надежду воскреснуть добрым героем в другую эпоху, тогда, когда порочные поколения римлян обратятся в прах. Такая трактовка допускала его пребывание вне столицы, но не позволяла ему вовсе отойти от дел. Чтобы стать примером потомкам, он должен был до конца дней своих служить государству.
Тиберий не хотел покидать курортную зону, поэтому после долгих колебаний избрал своим убежищем от людей остров Капреи. Это была известняковая гора, вздымающаяся крутой глыбой над морской пучиной в трех тысячах шагов от ближайшего берега — Суррентского мыса. Весь остров можно было бы обойти за два часа, если бы порою не приходилось карабкаться по крутым тропам. Удобной гавани здесь не было, и добирались сюда на маленьких суденышках. Такая труднодоступность острова в глазах Тиберия являлась важным достоинством. Зима тут была мягкой, а летний зной ослаблялся западным ветром. Издревле на Капреях жили греки, долгое время остров принадлежал неаполитанцам, а потом его облюбовал Август и сделал своим поместьем. По его распоряжению там была возведена вилла, и на первое время Тиберий разместился в ней, но позднее развернул строительство с тем, чтобы превратить остров в свой особый, сказочный мир, резко отличающийся от Рима.
