Граждане определились как раз вовремя. Разразилось новое бедствие, а они уже знали, кого винить. Пожар выжег большой квартал на Целиевом холме. На огромном пепелище теперь возвышалось лишь одно уцелевшее создание рук человеческих — статуя Тиберия, стоявшая в атрии дома одного из сенаторов. Последнее обстоятельство застави-ло хулителей принцепса прикусить языки.
Римлян охватил мистический страх. Если "Тиберий" даже в огне не горит, то, значит, ему благоволят боги — решили они, и сенат постановил переименовать Целиев холм в Священный. Однако, помимо эмоционального удара, пожар нанес гигантский материальный ущерб. Это и заставило принцепса вмешаться.
Тиберий организовал своих чиновников на проведение тщательного расследования, чтобы выявить жертв стихии, размеры убытка и отсортировать пострадавших от проходимцев, которые попытаются нажиться на беде. Принцепс умел подбирать людей, поэтому его команда честно исполнила долг, невзирая на лица, звания и богатство. Всем погорельцам были возмещены потери из средств императорской казны. Мероприятие прошло столь четко, без малейших злоупот-реблений, что даже плебс восхвалил своего правителя, а сенат вынес принцепсу официальную благодарность.
За тринадцать лет правления Тиберий впервые столкнулся с проявлением народной любви. Здесь, в Кампании, его и прежде донимали любопытные сограждане. Проклиная тирана за глаза, они бежали к нему на поклон, едва завидев его процессию, либо услышав, что он остановился в их муниципии. Даже заслоны преторианцев не всегда могли сдержать этих фанатов громкого титула. Именно титулу они и несли свои хвалы, потому, прорвавшись к Тиберию, не могли сказать ему ничего вразумительного. Зато потом они до конца жизни красочно расписывали соседям аудиенцию у принцепса, на которой ими якобы даже были высказаны критические замечания прямо в глаза страшному тирану. Теперь же поток идолопоклонников многократно возрос, и Тиберий задыхался в удушающих парах безумной народной любви. Эта любовь была так же слепа, как и ненависть, и по сути ничем от нее не отличалась. Народ походил на актера, поочередно надевающего трагическую и комическую маски, только он не сознавал, что на нем маска, так как давно лишился собственного лица. Чувства плебса имели не большую ценность, чем мечтания евнуха о царице в гареме восточного деспота. На свою беду Тиберий был слишком проницателен. Его раздражала ложная слава, он прятался от народа, но безуспешно. Поклонники проникали к нему обманом, атаковали его карету в узких местах дороги, где трудно было развернуться преторианцам, писали крикливые фразы на стенах домов, собирались на крышах близлежащих зданий и оглушали его истошным восторгом.
"Я совершил много гораздо более значимых дел, почему же тогда меня проклинали, а теперь восхваляют?" — задавался вопросом Тиберий. Всякий раз, глядя на беснующуюся в ликовании толпу, он думал, какую реакцию вызовет его следующий шаг. "Чьей прихотью определяются ваши настроения? — мысленно вопрошал он скопления плебса, то там, то здесь перекрывающие ему путь. — Игрою случая, происками моих врагов? Но врагов у меня не стало меньше, почему же грязь вашей злобы теперь сменилась грязью любви?"
Однако Тиберий понимал, что даже иррациональным чувствам плебса есть рациональное объяснение. В итоге мучительных раздумий он пришел к выводу, что разгадка феномена смены полярности симпатий сограждан лежит на пересечении двух событий: жесточайших катастроф, обрушившихся на город с его уходом, и чудесным сохранением статуи при пожаре. "Они решили, будто боги гневаются на них за изгнание правителя, определенного им судьбою государства, и особым знаком велят им просить его о прощении, — решил Тиберий и грустно усмехнулся, — похвалами мне они заискивают перед богами! Я так и знал, что их благие чувства принадлежат не мне".
