Услышав из уст загадочного царя такую лестную оценку я, по правде сказать, воодушевился, однако, согласно своему характеру, не подал виду.
– По-моему, до твоего вмешательства у нас была дискуссия о политике Рима, – намекнул на бестактность понтийца въедливый Меружан.
– О Риме будет отдельный разговор в присутствии вашего повелителя, – резко ответил Митридат, – без моего любимого зятя всякое затрагивание этой темы считаю пустой тратой времени. Сейчас же из всех вас для меня наибольший интерес представляет только сей юноша.
Сказав так, он взял меня за руку и направился к выходу. Я, помня наставления царя, не стал противиться.
Свита Митридата Понтийского была огромной. Помимо двух тысяч воинов, которые разбили лагерь за городской чертой, Митридата сопровождали бесчисленные гетеры, портные, парикмахеры, лекари, повара, кондитеры, писцы, казначеи, постельничие, биографы, художники, поэты, артисты а также исцелители и аптекари. Царь Понта всегда жил с размахом и никогда ни в чём себе не отказывал, даже будучи в изгнании.
– На каком языке предпочитаешь, чтобы проходило наше общение? – спросил Митридат по-арамейски и, заметив мой удивлённый взгляд, пояснил, – Понт – многонациональное царство и я, его неизменный царь, умею общаться на всех языках.
– И сколько же языков тебе известно? – спросил я.
– Точно не знаю. Что-то около двадцати, включая латынь. У меня такое правило: если хочешь, чтобы человек тебе беспрекословно подчинялся, повелевай на его языке.
– Мне предпочтительнее греческий, – сказал я.
Тем временем мы дошли до царских покоев. Царица Клео, не пожелавшая общаться с кровожадным родителем, уехала к царевичу Тиграну-младшему в Софену, и Митридат занял освободившуюся женскую половину дворца. Нас встретили засуетившиеся слуги, тотчас усадившие меня и Митридата в роскошные кресла. Не менее роскошный стол был тут же уставлен различными яствами.
«Неужто он и мебель привёз сюда»?
Только об этом я подумал, как Митридат, с улыбкой произнёс:
– Тебе нравится моя обстановка? Такой фурнитуры ты не найдёшь ни в Иерусалиме, ни даже в Риме, ибо сделаны они по моим собственным чертежам.
Митридат был прав. Мебель у него была роскошной и очень удобной.
В это время вошли несколько юношей и девушек, облачённых в прозрачные белые одежды, все с нежными лицами и белокурыми вьющимися волосами. Юноши были настолько молоды, что на их щеках не было даже намёка на растительность и потому выглядели очень женственно.
Митридат подошёл к одному из них и начал нежно гладить по голове. Он с таким восторгом смотрел пажу в лицо, что я даже заподозрил в его пристрастии к мужскому полу.
– Смотри, Соломон! Этот парень точь-в-точь как я в молодости. При виде него, мне кажется, что время пошло вспять и я снова окунулся во времена моей безудержной юности.
Митридат ещё долго восторгался своим молодым отражением. Впоследствии мне рассказали, что он устраивал с пажами настоящие оргии-спектакли, где сам был в роли пассивного зрителя, ностальгически наблюдавшего за плотскими утехами своего юного двойника.
Тем временем слуги наполнили наши кубки, и тут к нам присоединился черноволосый коренастый мужчина средних лет с толстой, как у быка, шеей.
– Это Архилай, – объяснил Митридат, – мой верный слуга. Без него я никогда не сажусь за стол.
Архилай взял кубок царя и испил оттуда несколько глотков, затем с довольной улыбкой поставил вино на стол.
– Ну что, Соломон! Архилай жив, вино не отравлено, можно веселиться, – заключил Митридат и добавил, – Этому правилу я следую всю жизнь, ибо нет ничего проще, чем отправить человека в царство Аида при помощи яда.
Мы принялись втроём трапезничать, и я для себя отметил, что еда понтийцев отличалась от пищи армян. Если стол Тиграна Великого изобиловал мясными блюдами, то Митридат Понтийский, будучи царём приморской страны, предпочитал рыбу.
Свежей была лишь речная рыба, морская же подавалась либо вяленной, либо хорошо просолённой. К сожалению, Тигранакерт находился на таком удалении от моря, что доставить даже к царскому столу свежую морскую рыбу не представлялось возможным.
Митридат, заметив моё предпочтение, произнёс:
– Мы, понтийцы, в отличие от армян, любим есть мясо тех, кто либо летает, либо плавает. Прочие топчущие землю твари нас интересуют только как средство для получения молока и его производных.
– Я полностью присоединяюсь к такому доводу, но считаю, что мясо жаренного на вертеле поросёнка не менее нежно, чем летающая и водоплавающая дичь, – ответил я.
– А ты, как я погляжу, гурман, – заметил Митридат, и в глазах его засияли юношеские искорки, – я тоже в молодости был охоч до всего, что приятно мужскому вкусу.
Я ничего не ответил и продолжал с удовольствием поглощать отлично прокопчённое мясо тунца.
– За наше знакомство, юноша! – провозгласил тост царь и испил кубок до дна.
Мы последовали его примеру. Я успел заметить, что на правой руке Архилая отсутствуют два пальца, указательный и средний, – однако не подал виду.