Кое о чем я умалчиваю. Дело не в их нерадивости, просто у меня такое чувство, что первые десять лет моей жизни они ждали, когда в полной мере проявится родительская жилка, но в итоге им пришлось смириться с тем, что есть. Папа был из тех, кто любит на расстоянии, из своей кухни, приберегая отцовский инстинкт для незнакомцев в ресторане. Я мечтала стать барменом, потому что видела в этом шанс сблизиться с людьми. Конечно, я тогда не понимала: большинство людей хотят, чтобы их оставили в покое.
Я встаю и тянусь забрать пустой стакан Эйдана. Он останавливает меня за руку, мягко отрывает мои пальцы от стекла и переплетает со своими.
– Значит, мы в одной лодке.
Я лишь киваю в ответ. Его горячая ладонь на моей, пульс эхом отдается у меня под кожей. Пальцы разжимаются, и я уже скучаю по их прикосновению. Эйдан протягивает руку к моему лицу, убирает выбившуюся прядь волос и вопросительно поднимает брови, словно ждет разрешения. Я вновь киваю и слегка наклоняюсь к нему. Я навсегда запомню, что первой подалась вперед. Пригласила его. На миг мне кажется, что я ошиблась. Что он отшатнется, бросит двадцатку на прилавок и уйдет. Однако меня вознаграждает мягкость ладони, накрывшей щеку. Микроскопическая дрожь большого пальца возле уголка моих губ.
Наши губы встречаются. У меня под ногами открывается новый, незнакомый мир. В пятницу вечером я целую Эйдана Томаса в опустевшем ресторане. Словно судьба решила компенсировать прошлые удары – они забыты, прощены, они того стоили. Теперь я знаю, что все вело к этому моменту.
Эйдан по-прежнему сидит на барном стуле. Я обхватываю руками его затылок. Его пальцы сжимаются на моей талии.
Он находит мой язык, слегка прикусывает верхнюю губу, и у меня по спине и ногам, до самых лодыжек, бегут мурашки. Так меня не целовали со старшей школы, когда все было в новинку и тела являлись неисследованной территорией, а каждый их дюйм – загадкой, которую нужно разгадать. Его язык, губы, зубы. Все происходит слегка беспорядочно, ненасытно. Однако я чувствую себя желанной. Обожаемой. Любимой.
Эйдан встает с барного стула, и мы наконец прижимаемся друг к другу. Прерываем поцелуй, всего на несколько секунд, чтобы насладиться моментом, осознать его до конца. Эйдан прислоняется лбом к моему. Теплый, дрожащий, исполненный желания вздох – сложно сказать, чей именно.
Руки Эйдана скользят вниз, останавливаются на талии. Я притягиваю его к себе. Ближе. Сильнее. Пусть язык тела скажет то, чего я не смею произнести вслух: как сильно его хочу, как долго ждала этого момента, что принадлежала ему еще с тех пор, когда он не знал моего имени или цвет глаз.
От поцелуя у меня припухли губы, его щетина покалывает кожу. Наши грудные клетки тяжело вздымаются в тесной близости, руки расстегивают пуговицы, проникают под ткань, извиваются под одеждой в отчаянном поиске обнаженной кожи.
Заставив себя отстраниться, я хватаю Эйдана за руку и веду через кухню в кладовую.
– Сюда.
Он следует за мной, не задавая вопросов. Только это имеет значение. Единственное, что когда-либо имело значение.
Наши тела натыкаются на полки в поисках опоры. Я кое-как нахожу небольшой участок голой стены. Эйдан всем телом прижимает меня к поверхности. Я упираюсь одной ногой в пол, другой обхватываю его за талию.
– Ого, какая гибкая, – шепчет он.
Я смеюсь. Он развязывает мой фартук – ничего более возбуждающего со мной никогда еще не делали. Его ладонь скользит под рубашку, слегка надавливает на нижнюю часть живота. Я стону, позабыв о смущении. Шарю пальцами, отыскивая цель. Эйдан приходит на помощь. Наконец передо мной открывается дверь в новый мир: пряжка его ремня со щелчком расстегивается и джинсы мягко падают на пол…
Уже поздно. Чересчур поздно. Ужина не было, а теперь он исчез без предупреждения. Может, снова бросил тебя. Решил проучить, оставить в одиночестве на какое-то время. Напомнить, что именно ему ты обязана жизнью. Что без него ты умрешь. От голода.
Наконец дверная ручка поворачивается. Легок на помине… Человек, который о тебе не забывает.
Он снимает наручники. Скидывает туфли, затем брюки, свитер, майку. Ты мысленно покидаешь собственное тело. Прокручиваешь в голове воспоминания о давней поездке на поезде, о бесконечной череде деревьев, мелькающих на фоне вечернего неба, о последних лучах солнца, пробивающихся сквозь ветви.
Реальность возвращает тебя на место. Ты в комнате, на деревянном полу. Он сверху. Левое плечо возле твоего подбородка. На коже четыре красные отметины. Полумесяцы с алым шлейфом. Они тебе хорошо известны. По углублениям на собственных ладонях, по следам на бледной коже ног, потому что боль приносит временное облегчение. Отметины, которые остаются, когда вонзаешь ногти в мягкие участки тела.
Ты впервые видишь их на нем. Даже после своих отлучек, даже после сама-знаешь-чего он всегда возвращался без царапин.
Когда он вновь надевает штаны, ты задерживаешь на нем взгляд. Он не торопится уходить. Его переполняет легкость, жизнерадостность. Он в хорошем настроении.
