– Слушай, – тихо говоришь ты; твое дыхание горячее и влажное, как туман на невидимом окне. – Просто небольшая поездка. Нет ничего страшного в том, чтобы провести время без него. Это нормальное желание.
Она подтягивает ноги к груди, обхватывает голени руками.
– Ты не знаешь, о чем просишь.
Ты не намерена делиться своими теориями о том, что происходит ночью. Вдруг ты ошиблась? Ты знаешь, что ничего не знаешь.
– Мне тоже нравилось проводить время с родителями. Когда я была в твоем возрасте.
Ты стараешься говорить по возможности мягче. У тебя першит в горле. Нужно вырваться из этого дома. Оторвать ее, словно ракушку от камня. Вытряхнуть, как устрицу: один щелчок – и раковина открыта, узы порваны.
– Я тоже любила своих родителей. И все еще люблю. Но нет ничего страшного в том, чтобы побыть одной. Оставить его. Совсем ненадолго.
Сесилия смотрит на тебя. Ее щеки раскраснелись, глаза потемнели от ярости. Папина дочка.
– Ты не понимаешь. Ты ничего не понимаешь. – Ей нелегко грубить тебе. Она беспокойно скручивает пальцы, костяшки побелели, кожа красная. – Ты понятия не имеешь, каково это. – Она поднимает глаза к потолку, сдерживая слезы, и твое сердце разлетается на миллион осколков. – Никто не понимает. – Голос Сесилии дрожит, как терпящий крушение самолет.
– Слушай. – Ты должна сказать это. Рискнуть. – Я все знаю.
Знаю, что он делает с тобой.
В ее взгляде непонимание.
– Что?
Девочку не так-то легко обмануть. Она умная и преданная. Она просто хочет любить и быть любимой. А ты загнала ее в угол. Заставляешь выбирать, и она ненавидит тебя за это. Ты ее не винишь.
Каждой клеточкой ты тянешься к внешнему миру, и в то же время – обратно к ней.
Ты не можешь этого сделать. Как бы ни хотела, не можешь уйти без девочки.
Реши за нее.
– Ладно. – Ты встаешь и тянешь Сесилию за руку. – Пойдем.
Ты пытаешься придать своему голосу вескость. Стараешься не сжимать слишком сильно, не выкручивать ей плечо. Ты не хочешь причинить боль. Ни сейчас, ни когда-либо.
Отчасти это тебе удается. Сесилия вынуждена встать с дивана. Однако она сопротивляется, тянет в противоположную сторону.
– Что ты делаешь?
В тоне больше возмущения, чем паники. Ты хватаешь ее за другую руку и удваиваешь усилия.
Ты сильнее, чем думала. Возможно, из-за питания. Возможно, у тебя наросли мышцы. Или ты устала быть хрупкой. Но, скорее всего, дело в бегущем по венам адреналине, в притяжении вечернего воздуха, в зове асфальта, по которому скоро поедешь.
Ты собираешься с силами и еще раз тянешь девочку за руки. Что-то идет не так, какой-то просчет – ее лодыжка с глухим стуком цепляется за журнальный столик. Сесилия одаривает тебя взглядом, исполненным такой обиды, что ты вынуждена отвести глаза. Ты сделала ей больно. Последнее, самое последнее, чего ты хотела в этой жизни и во всех последующих.
Прежде чем ты успеваешь извиниться, дом оглашается первобытным криком раненого животного. Словно твои собственные гнев и боль, накопленные за пять лет, перетекают от тебя к ней, как электрический ток. Она кричит, кричит и кричит, широко раскрыв рот, зажмурив глаза. Громче, дольше и яростней, чем кто-либо на твоей памяти. Ты хочешь, чтобы она прекратила, и все-таки ты еще здесь, рядом с ней. Кажется, что у нее вот-вот закончится воздух, но девочка обретает второе дыхание, и крик возобновляется с новой силой. Он пугает тебя и в то же время подспудно дарит облегчение. Сесилия кричит за вас обеих.
Мы стоим бок о бок. Сперва я замечаю только отсутствие его пальцев в моих волосах, его тепла рядом. Моя грудь все еще тяжело вздымается. Пар от дыхания тает в морозном воздухе.
Реальность обрушивается на меня ледяным душем. Этот крик… Прямо как из слэшера, когда за отдернутой занавеской возникает темный силуэт с поблескивающим мясницким ножом.
Мы посреди пустой улицы. Что бы ни спровоцировало крик, его источник находится в радиусе пятисот футов, не больше.
– Что это было?
У меня дрожит голос. Эйдан повернулся в сторону своего дома, откуда, как я теперь понимаю, долетел крик. Его лицо напряжено. Похоже, он что-то обдумывает. Затем черты смягчаются.
– Кажется, это моя дочь.
Я озадаченно хмурюсь: и где тут хорошая новость?
– Ей снятся кошмары по ночам. Она спала, когда ты мне написала, помнишь?
Я приваливаюсь к «Хонде», ноги у меня как желе.
Ну разумеется. Его тринадцатилетняя дочь проснулась от плохого сновидения.
– Пойду проверю, как она.
Я готова рассмеяться от облегчения; сердце воспаряет, как гелиевый шарик.
– Конечно, – говорю я, посерьезнев. – Иди.
Затем отпираю машину и проскальзываю на водительское сиденье. Подождав, пока хлопнет дверца, Эйдан взмахивает рукой и бежит обратно к дому. Я наблюдаю в зеркало заднего вида, как его шаг переходит в полноценный бег. Отец на задании.
Я быстро сдаю назад и слышу глухой стук. С бьющимся в горле сердцем жму на тормоз. Что это было? Я ничего не видела. Возможно, белка?
Или человек?
Неужели я на кого-то наехала? Дороги здесь чертовски темные. Даже судья вечно жалуется, умоляя городской совет раскошелиться на дополнительные уличные фонари.
