— Понял… Понял, Сережа, — отозвался Шелест. Это был коренастый, крутогрудый, крепко скроенный тридцатилетний мужчина с короткой и жилистой шеей, вьющимися темно-каштановыми волосами, чуть тронутыми сединой. — Надеюсь, настроение экипажа на нужной высоте? — спросил он сочным баритоном, подсоединившись к бортовой радиосвязи. — Как там назад смотрящий?.. Петро, ты слышишь меня? — обратился он к стрелку-радисту. И не расслышав ответа, повторил: — Ты что, заснул, видно?..
— Никак нет, товарищ командир. Скажете еще… Здесь заскучаешь! — Вот дает, сволочь! — вдруг удивленно, на повышенных тонах зазвучал его юношеский голос — Фокер… Фокер заходит в правую полусферу. А второй в левую, гад, лезет… Ну, ну, сатана, я тебе сейчас прикурить поднесу! — жарко бормотал стрелок-радист по неотключенной бортовой радиосвязи, и его слова словно крапивой жгли и хлестали тревожно настроенный экипаж. — Ура! Срезал одного. Братцы, горит сучье вымя!.. — Стрелок-радист не договорил и замолчал.
— Петро… Петро… Вергунов? — всполошился командир, ясно представляя себе, что в действительности происходит.
Бортмеханик — старший лейтенант Галевич — распахнув дверь пилотской кабины, опрометью бросился в грузовой отсек на помощь Вергунову. Шлемофон стрелка валялся на полу, а поднятую вверх руку старшего лейтенанта стала орошать горячая кровь Вергунова.
Галевич попытался освободить от ремней крепления и опустить на пол тело товарища, но не успел. Машинально повернув голову через плечо, он кинул взгляд в затянутый темной пленкой иллюминатор по правому борту. С правой стороны к корпусу СИ-47 тянулась разноцветная радужная лента. Галевич неестественно подскочил на месте, нелепо размахивая руками, словно отбиваясь от раздраженных ос, и повалился ничком. Дуга пулеметной очереди фашистского истребителя ударила по кабине управления: она нашла второго пилота, штурмана и подожгла самолет.
А в это время на земле в густой предутренней темноте по извилистой и узкой, заросшей разнотравьем лесной дороге катила пароконная подвода, запряженная пофыркивающими лошадьми. В ней было трое вооруженных людей в немецкой униформе. Один из них, на передке телеги, управляя лошадьми, что-то монотонно насвистывал. Двое других лежали на свежескошенном сене и, убаюканные тряской и постукиванием колес, дремали. Небольшая, всего в двенадцать дворов лесная деревенька Васькины Дворики, куда направлялась подвода, была уже неподалеку, в каких-нибудь полутора-двух километрах, когда возница вдруг умолк, вскинув лицо кверху: мерные звуки авиационных моторов дошли до его слуха.
Внезапно рокот самолета как бы растворился в слитном реве двигателей, работающих на максимальных оборотах. Влажная лесная тишина подхватила дробный перестук пулеметных очередей. Что происходило там, на воздушной арене, возница видеть не мог. Предутренняя темнота и белесый туман, стлавшийся между деревьев, скрывали разыгравшуюся в воздухе трагедию. Нарастающий, звенящий свист падающего в пике тяжелого самолета заставил возницу и тех двоих, дремлющих людей, поспешно покинуть повозку и лечь у обочины дороги. По округе разнесся треск ломаемых деревьев, а затем раздался оглушительный взрыв, и рванулись вверх смолянистые клубы пламени. Вздрогнула и заходила ходуном под ногами земля. Испуганно попятились назад и обреченно заржали лошади. Багряно-желто-дегтярное пламя горящих остатков самолета устремилось ввысь, пронизывая темноту и туман, сконцентрировалось, образуя расплывчатый световой колодец, дном которого служило и далекое и близкое небо.
— Смотрите! Смотрите! — возбужденно протянул возница.
Над вершинами деревьев, быстро опускаясь, плыл сизо-белым тюльпаном купол парашюта.
— Это же парашютист, — дергая возницу за рукав немецкого солдатского френча, картаво проговорил стоящий сзади него щуплый, с большой головой и рябым лицом, похожий на подростка человек. Его глаза попеременно буравили то спускающегося парашютиста, то широкую спину возницы.
— Не торопись, Филипп! Подарок с неба, не жуя, слопаем! — степенно сказал, щелкая предохранителем немецкого автомата, третий, — высокий, с жилистой фигурой и продолговатой курчавой головой. — Что в лесу — все наше! — Голос его густой и звучный, словно вспыхнувшая спичка, всколыхнул устоявшуюся тишину.
— Не балуй, дурья голова! — запрещающе строго и спокойно остановил его мягкий голос. — В руках у тебя, Андрюха, не палка. Зацепишься ногой за корягу и полоснешь… Пуля — она и есть пуля, разбираться не станет, кто свой…
Андрюха не сказал ни слова. По его поведению и послушанию Филиппа можно было понять, что этот человек, которого двое других называли Федором, являлся у них за старшего.
— Не хватало еще этого, — пробормотал Федор и стало ясно его нежелание пробираться по темному лесу в поисках опустившегося парашютиста. Возможно, нежелание это было вызвано личными мотивами, а может, были и другие причины, о которых и не подозревали его подчиненные.
