Он не спал и не бодрствовал, а как бы находился в состоянии дремоты, прострации, какого-то гипнотического воздействия, ощущая материю жизни, но не чувствуя ее дыхания. Капитан подтянул колени к самому подбородку, скрестил кисти рук на груди под гимнастеркой и комбинезоном, чтобы сохранить какое-никакое тепло. Зачатое июньское утро пронизывало все тело студеной сыростью. Коченея, он продолжал лежать в прежнем положении и состоянии, пока совершенно неожиданно для себя, как из другого, потустороннего мира, услышал, вернее до его сознания дошли непонятные дребезжащие звуки. Дремота покинула летчика мгновенно. Все тело приобрело осмысленные движения. Шелест как бы вновь почувствовал себя за штурвалом самолета, способным провести немыслимый каскад фигур высшего пилотажа. Он лег на живот, распластался, вытягивая шею в сторону уже близких звуков. Потом взял в руки мокрый от росы «шмайссер», наощупь выталкивая большим пальцем из магазина патрон за патроном. Их оказалось семь. Поставил магазин на место и повернул хвостик предохранителя. В пистолете — это он знал точно — оставалось пять патронов. В метрах десяти, может быть, пятнадцати, от силы, по правой стороне от ели медленно, на малой скорости, двигались похожие на горбатых яков крытые брезентом грузовые автомашины. Одна. Вторая. Третья… Четвертая поравнялась с убежищем беглеца. Отягощенную влагой воздушную массу как бы пронзил штыком русской трехлинейки низкий, басовитый звук автомобильного гудка. Машины, скрипнув тормозами, остановились почти одновременно. Из-под тентов выпрыгнули на землю около трех десятков немецких солдат. Одни здесь же, около машин, другие, отойдя под деревья, справляли малую нужду.
Шелест отчетливо, до звона в ушах слышал навалившиеся на него звуки, невольно вбирая в себя запахи чужих тел и обмундирования. Насколько это было возможно, он наблюдал за поведением вражеских солдат, прижавшись к земле и затаив дыхание. Один из более шустрых устроился неподалеку на корточках. Казалось, что он не выдержит искушения и коротким тычком проткнет тому его белеющие ягодицы стволом автомата. Но все обошлось. Дисциплина для немецкого солдата оставалась незыблемой формой бытия — именно в этом случае она сыграла основную роль исхода в судьбе русского летчика.
Вскоре заурчали моторы и, выплевывая из выхлопных труб бензиновый чад, машины двинулись дальше. Молчаливый, мохнатый, спеленутый туманом лес, тот же час подхватил трубно рокочущие звуки, а уж через минуту поглотил их совсем.
Итак, рядом, по соседству с ним — дорога! Дорога жизни! И не простая какая-нибудь, а добротная из серого булыжника, накатанная дорога, которую с полным основанием можно отнести к разряду магистральных шоссе. Но где ее начало? Где конец? Через какие населенные пункты она проходит. Все это вызывало у капитана жгучий интерес. И он вновь с горечью подумал о том, что остался без карты и компаса. А без них уподоблялся беспомощному слепому старцу. Однако крепко подбадривало то, что имелся трофейный автомат, хотя и с мизерным запасом патронов, но это было оружие, а не палка и не фунт изюма, любимого Шелестом в детстве лакомства. Да в придачу еще пистолет с пятью патронами.
Он шел вдоль дороги в сторону укативших автомашин с вражескими солдатами, выбирая скрытые лесные участки. Ему нужно было найти подходящее место для засады. Конечно, смешно и нелепо было бы помышлять о нападении в одиночку на какую-либо легковушку, сопровождаемую не важно каким по численности конвоем. «А хорошо бы повстречать, — мечтал капитан, — военного или гражданского чиновника, имеющего при себе топографическую карту, да еще бы в придачу компас, и путь открыт к линии фронта». На то, что можно встретить партизан-соотечественников, была слабая надежда. К тому же, не имея документов, свободно сойдешь за шпиона, либо провокатора. Очень опасался Шелест соприкосновения с местными националистами: об их жестокости ходили легенды.
Остановился Шелест у какого-то распадка. Здесь дорога спускалась с крутой возвышенности и вновь под крутоватым углом устремлялась вверх, пересекая небольшой, без перил бревенчатый мост, переброшенный через узковатую расселину. Почти у ног открывался зев глубокого, с отвесными скатами оврага, густо поросшего кустарником и деревьями. Он кончался красивым широким лугом.
В послеобеденный час движение на дороге стало редким. Капитан понял, что это именно то место, которое он искал. Отличная точка обзора, и хорошо маскируют нижние ветви сосны, опустившей свой игольчатый лапник до самой земли.
Постоянно его начали томить приступы голода и жажды. Пожалуй, жажда была сильнее. Парило. Небо стало сине-синим, кое-где со сгустком ультрамарина.
