— Неровен час… — начал было Никон, но, посмотрев в лицо Опанаса, вмиг замолчал, вынимая из ножен на поясе финский нож.
По зачугуневшим кистям рук Шелеста прошла нервная судорога, легкая боль с расползающимися мурашками и вместе с ними щекотность.
— Как твоя настоящая фамилия? Имя? Кто ты на самом деле? — с расстановкой начал свою обработку пленника Опанас. — От того, что ты скажешь и как поведешь себя, зависит твоя жизнь. Дальше цацкаться с тобой не намерен. Своим присутствием связываешь нам руки. Понял?
— О профессии было уже сказано. Зовут Анатолием. Фамилия — Шелест. Сбит мессером в ночном небе над границей Польши и Западной Украины. Тянул, сколько мог, на восток — к линии фронта. Экипаж весь остался в горящем, летящем вниз к земле самолете. Вот и все, — улыбнулся он обезоруживающей улыбкой.
— Артист! — с какой-то укоризной, скрывающей его истинное мнение, покачал головой Михайло, видимо, вовлеченный Опанасом в игру каким-то условным знаком. — До сих пор ноет, — поглаживая место солнечного сплетения, он деланно сморщился. — Боксер?
— Любитель-самоучка. За девок порой дрался, — усмехнулся Шелест.
Микола обдал Шелеста испепеляющим взглядом — горячей волной ненависти и неверия. Промычал сквозь зубы что-то яростное и непонятное.
— Хорошо. Отбросим все, что стоит между летуном и нами, — миролюбиво проговорил Опанас.
— Раскройте мне ваши карты, — твердо проговорил Шелест. — Что вы задумали и какая роль мне отводится? Но с условием: после грязного или чистого дела вы, Опанас, отпускаете меня на все четыре стороны.
— Не верю я этому козлу. Замыслил что-то пакостное. Ему только оружие в руки дай, покажет сподтишка, где раки зимуют…
— А что, ребята? По-иному, на мой взгляд, и не выскажешься. Объясним все вечером, перед работой. Однако ты ни единым словом не обмолвился, что входишь в наше братство. Устав в нем писан кровью. Ну, да ладно уж, после, по-братски, оформим, отпразднуем твое посвящение в рыцари леса — и кати себе с Богом. Судьба твоя, считай, в добром смысле решена, — серьезно и безапелляционно произнес Опанас, покачиваясь своей нелепой фигурой. — Ну, а пока возьми, — бросил он на лавку летный шлем, кожаный планшет с трофейной картой и записными книжками, содержание которых понять бандитам было не по силам. — Это только начало. И збрую возьми. — Он протянул Шелесту дубовую дубину с налобком.
— Гасило доброе — сила, — заговорщически подмигнул Шелесту Никон.
Чувствуя успокаивающую тяжесть пистолета, засунутого сзади за брючный ремень, Шелест озорно моргнул Никону.
— Поснедаем — да и в путь надо собираться. Здесь недалече. Продукты твои, летун, прикончим совместно. На дорогу своим снабдим. Шоколад твой детишкам отправлю. Не гневись, — спокойным деловым тоном сказал Опанас, словно нечаянно толкнув Никона локтем.
Это движение хозяина не укрылось от внимания Шелеста.
— И все же? — настойчиво спросил Михайло.
— Словно банный лист, липучка ты, Михайло. Домик лесника. Километров шесть-семь уберется. На юго-запад. Смекаешь? Часа два ходу…
— А, знаю. Были однажды, — вгрызаясь в кусок свежесваренной телятины, просипел Никон. — Там же для ночевки, от домишка лесника в метрах тридцати в глубь леса, омшанник классный. Как не знать…
— Память у тебя, Никон, наполеоновская… — вновь хитро ухмыльнулся Опанас.
Солнце заметно клонилось к вечеру, когда «лесные братья» в полном составе отправились в путь. У домика лесника их должны были ожидать две подводы, запряженные парами свежих сильных лошадей, с самогоном, продуктами и еще кое с чем.
Шелест шагал между Опанасом и Никоном, чувствуя опеку идущих след в след Михаилы с Миколой и ждал момента. Прохладный ствол браунинга, при движении как бы массируя тело, касался копчика, повышая его оптимистическое настроение, укреплял надежду, увеличивал шансы на освобождение.
Четыре тяжелых мотоцикла с гитлеровцами, ровно рокоча двигателями, подпрыгивая на неровностях местности, стремительно приближались к роковой черте. Пулеметы на колясках и сидящие за ними люди в какое-то мгновение могли прибить к земле свинцовым градом все живое, что находилось за условной границей поляны, покрытой нешироким поясом из колючего шиповника и терна.
В свою очередь, внезапный огонь в упор из засады поглотил бы экипажи мотоциклов, превратив их в пылающие факелы.
За плечами Черемушкина будто оглушительно лязгнул металлом затвор автомата. Он скосил глаза. Коврова лежала рядом с ним, и ствол ее автомата смотрел в сторону приближающихся на мотоциклах к поясу зарослей полевых жандармов. Давид Юрский, Аркадий Цветохин и Сергей Антонов находились справа. А Игорь Мудрый, как был, так и остался, не нарушая маскировки, в своем гнезде, среди густых ветвей сосны. Ему отлично с высоты все было видно и очень удобно наверняка, выбирая цель, вести опустошительный огонь. Но он ждал команды командира на открытие огня. Напряжение достигло высшей точки и могло сравниться только с зажженным бикфордовым шнуром, внутри которого бурно горел пороховой прут, от секунды к секунде достигающий пучком огня детонатора минного заряда.
