Капитан Черемушкин отложил автомат, поднял лежавшую рядом с ним гранату Ф-1. С таким же хладнокровием поступили Юрский и Цветохин. Правые руки разведчиков напряглись, пальцы левых, захватив кольца предохранителей, готовы были вырвать боевую чеку. Даже пленный штандартенфюрер СС Ганс Ганке уткнулся лицом в землю, понимая, что одно его движение, любая попытка обратить внимание мотоциклистов закончится одним — уходом в мир иной.
И вдруг мотоциклисты как бы сделали резкий пируэт: свернули влево уступом, увеличивая скорость. Обогнув березовую рощу, оставляя в воздухе запахи бензинового чада, жандармы тут же скрылись за чертой дальнего перелеска.
Черемушкин приподнял от земли зачугуневшее, собранное в единый комок тело. Его рука, опустившая рядом с собой гранату, заметно дрожала. Коврова молча положила свою горячую ладонь на его руку… Их глаза на мгновение встретились…
Со стоянки снялись на полчаса позже назначенного времени: задержало то, что только что произошло. Теперь же, учитывая каждую минуту, Черемушкин спешил довести разведгруппу к месту намеченной встречи с Касаткиным и Сабуровым — к западной окраине лепного озера Голубые Васильки, расположенного в квадрате «двадцать четыре».
Неся свою долю груза, справедливо разделенного между всеми участниками рейда, Ганс Ганке за очень короткий срок пребывания в качестве военнопленного проникся, с трудом признаваясь себе, уважением к каждому разведчику. Нет! Это не было абсурдом. Он знал немало немецких войсковых разведчиков, обладающих твердой волей и бесстрашием. Но, в основном, подобные подразделения строились лишь на принципах строжайшей дисциплины, бездумного, неосознанного повиновения младшего старшему. Здесь же с высоты своего звания штандартенфюрер СС улавливал для себя что-то не совсем обычное в отношениях между людьми. Русская разведгруппа в его понимании представляла собой отлаженный, с многократным запасом прочности механизм, который даже при выходе из строя некоторых деталей все равно продолжал бы работать в заданном режиме. Странно, конечно, прозвучало бы это его признание вслух, но это было так, и иначе строить свои умозаключения он считал отступлением от истины. По своей природе Ганке не был трусом, но постепенно стал одним из тех, кто, несмотря на свое прямое отношение к службе СС, назвал войну на Востоке проигранной…
Как ни спешил Черемушкин, наверстывая упущенное время, он привел своих спутников к назначенной точке с часовым опозданием.
Остановились в густом, но мелкорослом ельнике. До узкой горловины между берегом озера и западной стороной лесного массива оставалось еще не менее двухсот метров. Стояла удивительная тишина. С одиноко растущего раскидистого дуба в бинокль была заметна на фоне местности каждая деталь. Прямо впереди виднелось озеро. В роскошной раме высокого зеленого камыша и куги оно безмятежно дремало в тишине и покое. Ничто не напоминало о том, что где-то здесь, поблизости, могли находиться люди. Кого бы занесло в эту глушь?..
Черемушкин озабоченно бросил взгляд на часы: шестнадцать ноль шесть. Беспокойство росло вместе с движением минутной стрелки. И вдруг совсем рядом послышался призывный голос кукушки. Досчитав до десяти кукушечьих вздохов, Черемушкин с повеселевшими глазами произнес:
— Это свои, ребята!
— Точно, Сабуров. Молодец, старик! — несказанно обрадовался ефрейтор Цветохин. Несмотря на разницу лет — Сабурову было двадцать девять, а Цветохину шел только двадцатый, — они были друзьями, водой не разольешь.
— Аркаша, давай ответную трель соловьиную! — приказал мягко Черемушкин.
В лесу, как бы радуясь солнцу, бездонному голубому небу, увлеченно засвистал соловей.
С противоположной стороны донеслись ответные стенания кукушки.
Минут через пять показалась широкоплечая фигура старшего сержанта Касаткина. За ним слегка раскачивающейся походкой следовал Глеб Сабуров. Невесть сколько времени прошло с тех пор, как расстались, а стали обниматься друг с другом, словно вечность прошла.
