— Развеселилась шпана — гитлеровские ублюдки, отродье человеческое, — буркнул Щегольков. В его руках появилась немецкая граната с длинной деревянной ручкой, и со словами: «Нате, псы, попробуйте своим свиным рылом, чем это пахнет», — он метнул ее в окно.
Двуреченский осторожно посмотрел в проем окна. На пустыре, кроме убитых, никого не было. Фигуры вражеских солдат хорошо просматривались по всей видимой границе поляны. По команде некоторые из них короткими перебежками просачивались на монастырский двор, заросший сорными травами, кустами сирени и жасмина.
— Немцы, если не возьмут нас вечером, то дождутся завтрашнего утра. Пока что впереди — уйма времени. Ты как говорил, Иван? — словно подзадоривая Щеголькова, спросил Двуреченский. — Голь на выдумки хитра? Ты из рода честных и мудрых славян, выдай нам из своей копилки разума нужный козырь. Мы с Ахметом, в свою очередь, подумаем, как безболезненно покинуть это логово. А теперь веди наблюдение. Пошли, Ахмет! До заката солнца остается совсем немного. Посмотрим, что там за дверью.
Разбирая образовавшийся в конце комнаты завал и складывая весь хлам у стены, Двуреченский, а за ним и Юлаев внезапно разогнули спины и застыли в оцепенении. В самом углу, прикрытые серым шерстяным одеялом, расползающимся под руками, на полу лежали, по-братски обнявшись, два человеческих скелета. Их черепа с пустыми глазницами и отвалившимися нижними челюстями чудом держались на шейных позвонках, скрепленных грязно-желтыми сухожилиями и разложившимися остатками шейной ткани. У одного из скелетов на уцелевшем отложном воротнике истлевшей комсоставской гимнастерки алели красной эмалью два лейтенантских кубика. На втором, лежавшем на спине, сохранился лишь узкий бязевый поясок от кальсон. Фаланги его левой руки продолжали держаться за ствольную накладку российской трехлинейки с аккуратно сложенными вдоль взявшегося ржавчиной ружейного ствола штыком.
Зрелище до того было жутким, что Двуреченский почувствовал, как сильными толчками забилось его сердце. Когда, каким образом и почему оказались здесь эти двое — лейтенант и красноармеец? Что общее связывало их? К какому подразделению, полку, соединению относился каждый из них? Возможно, будучи тяжело раненными, уходя от преследования фашистов, они нашли для себя безопасный угол, да так и умерли от потери крови и истощения, обретя полную неподвижность. Или их нашли и зверски истязали гитлеровцы? Кто они? Откуда родом? Хотя бы маленький, совсем незначительный штрих! Все это было скрыто тайной трагедии, разыгравшейся в монастырских стенах.
«Предать бы их матушке-земле, — с горечью подумал Двуреченский, снимая с головы пилотку и вновь подходя вплотную к останкам когда-то полных жизни тел. — Останусь в живых, после войны, непременно — клянусь святым для меня именем матери! — вернусь на это место». Он просто позабыл, где, в каких условиях находится. Но нужно было продолжать свою собственную жизнь, бороться за нее — время торопило, не ждало.
Вдвоем с Юлаевым они укрыли останки бойцов найденной в углу занавесью. Ахмет взял за цевье свободно лежавшую винтовку, потянул на себя затвор. Из магазина показались смазанные ружейным маслом свежие, будто только что вложенные туда омедненные желтоватые патроны с черной окаемкой пулевых головок.
— Видно, в руках доброго хозяина находилась, — вздохнул он. — Смотри — патроны лоснятся. Пощадило их время.
Дверь после некоторых усилий поддалась, и Двуреченский с Юлаевым перешагнули порог совершенно пустой и круглой комнаты с окнами на обе стороны, похожими на щели-бойницы. Затем они уперлись в новую дверь, как и в первом помещении, облицованную с обеих сторон листовым железом. Она не поддавалась и, провозившись с ней несколько минут, они уже собирались отказаться от своих намерений, как неожиданно при последнем толчке Юлаеву удалось ее распахнуть. Ничего интересного за ней, кроме винтовой лестницы, не было. Широкие чугунные ступени вели вверх, на чердак. Помещение, как и первое, в котором они остановились, заняв временную оборону, находилось в запущенном состоянии. Здесь виднелась еще одна дверь — выход на первый этаж. Массивная, металлическая, она была плотно закрыта на два кованых засова. Всю торцевую часть помещения занимали широкие окна, забранные толстыми шестигранными прутьями, сквозь которые заходящее солнце бросало свои блики.
— Заглянем на чердак, осмотримся и айда вниз, к Щеголькову. Мало ли что, — предложил не теряющий бодрости старшина.
Здание прямоугольником вытянулось с севера на юг. Чердачное помещение имело с торцевых сторон и в центре встроенные продолговатые слуховые окна. Толстые балки перекрытия несли на себе тяжесть темно-красной обожженной глиняной черепицы. С глухой стороны здания крыша до самого карниза была вспучена треснувшей черепицей. Тут образовался пролом, через который лился дымчатый свет и проскальзывало красновато-оранжевое пламя клонившегося к горизонту солнечного диска.
— А у меня, как ты знаешь, всегда в запасе метров двадцать тонкой, прочной веревки, — сказал Юлаев.
