— Обмозговать хорошенько надо, — раздумывая над этими словами, отозвался Двуреченский. — Всего двое из нас могут уйти. Один останется, извини меня, друг, за такое дикое сравнение, активной приманкой для гитлеровцев.
— Первого имеешь в виду Щеголькова? — спросил Юлаев.
— Понимаешь… именно он должен уйти. Парень молодой, смышленый, не трус… Жить еще ему надо, Ахмет…
— Я не против, — с какой-то едва уловимой грустью произнес Юлаев. — Грех погибать втроем.
— Об этом, о нашей гибели еще рано вести разговоры. Да и знали, на что шли. А в общем, вспомни, Ахмет! В каких только переделках мы с тобой не побывали! Жуть!..
— Но такого случая что-то не припомню, командир. А в переделках бывали, что и говорить… Итак, как я понял, решение тобой уже принято?
— Иного выхода не вижу. Потолкуем еще. Авось и получится.
С предельной осторожностью, чтобы не скатывались вниз осколки черепицы, они расширили отверстие в крыше. Появилась внушительная брешь, через которую мог бы свободно пролезть человек даже довольно тучный. Посторонним глазом увидеть эту дыру удалось бы разве только с такой же высоты или же на значительном расстоянии. Разведчики с минуту-другую понаблюдали за территорией, примыкающей к крылу монастырской обители, и, не заметив ничего настораживающего, оценили обстановку в целом. Командир осаждающего их фашистского подразделения, по-видимому, имевший на руках план поместья, сконцентрировал все свои силы на южной, юго-западной и западной сторонах, не установив контроля за высокой глухой стеной строения.
— Неужели немцы не учли нашу возможность спуститься по веревке?
— Дай-то бог, дай-то бог! — озабоченно произнес Юлаев.
— Пошли назад, Ахмет. Все ясно и понятно. Не случилось бы чего со Щегольковым… Твое предложение крепко обдумаем все, втроем.
— А что если немцы дверь гранатами разнесут? — усомнился в надежности их укрытия Ахмет.
— Этого не должно случиться, — уверенно возразил Двуреченский. — От двери гранаты будут отскакивать, как горох, и рваться на ступенях. Если только взрывчатку не сложат на лестничной площадке у двери… Но мы тогда услышим эту работу…
Они спустились вниз, закрыли плотно двери проходных комнат, забаррикадировав их всем, что попало под руки.
На шорох их шагов Щегольков повернул голову и доложил:
— К фрицам прибыло подкрепление, примерно полроты. Подтащили станковые пулеметы. Жарко нам будет, командир.
— Не робь, паря! Не считай по пальцам, сколько вражеских солдат…
С лестничной площадки по двери забухали тяжелые удары. Закрывающий разведчиков щит издавал мерный, непокорный звон.
— Руси! — раздавались голоса немцев. — На подходе ротные минометы… Устроим вам собачий концерт! Взвод горных егерей передушит вас, как цыплят. Ау, руси!..
Двуреченский дал знак к молчанию. На лестнице послышались многочисленные, спускающиеся вниз шаги.
— Ну что, ребята? — опускаясь на пол в простенке, сказал Двуреченский. — Осада осадой, но пожевать требуется. Пусть немцы тешатся, если им охота. Только наблюдение и еще раз наблюдение.
С лесной опушки через поляну стал бить станковый пулемет. Металлические точки разозленным осиным роем влетали в квадрат окна, клевали бетонный потолок, рикошетируя, прыгали по стенам и вместе со штукатуркой градом сыпались на пол. Комната стала наполняться серой известковой пылью.
— Пошла, поехала, немчура проклятая, чтоб тебе сказиться! — поспешно проглатывая еду, прогундосил Щегольков.
Пулемет умолк. На смену тотчас же, сливаясь в общий стрекочущий гул, залопотали автоматы. Автоматные пули, касаясь дальних углов стен, рвались зернами кукурузы, брошенными на раскаленную плиту.
— Чует мое сердце, что не зря наши опекуны затеяли эту стрельбу. Прижимают нас к стенкам, не дают даже пошевелиться. Готовят или приготовили какую-нибудь пакость, — забеспокоился Двуреченский. Он не договорил. Послышался стук, и на подоконник упала граната, брошенная, как можно было понять, снизу, от основания фундамента здания. Она закрутилась, как юла, вокруг своей оси и взорвалась. На гладком деревянном подоконнике брошенная граната, не найдя опоры, по инерции соскользнула бы на пол, и это был бы конец. Но она разорвалась в центре оконной ниши, не причинив вреда разведчикам, брызнув каскадом кирпичных и металлических осколков и обдав их кирпичной крошкой.
Юлаев вскочил с места, мотая головой от звона в ушах. В его руке была граната.
— Не торопись, — остановил его Двуреченский. — Не поспешай. Пусть гитлеровцы подумают, что произошло то, что им хотелось. Дай срок. Они осмелеют и тогда запрыгают, как караси на сковородке.
