Рассвет уже занялся в полную силу, когда разведчик, осторожничая, далеко стороной обошел хутор Камышиха. До поляны «Черный кристалл» оставалось не так уж и много, каких-то два километра, когда он почувствовал, что выбился из сил. Пот заливал ему лицо, катился градинами по спине, куртка и штаны лопастой, водоотталкивающей ткани все же впитывали в себя росную капель и были тяжелы на ходу. Щегольков решил остановиться и прилечь здесь же, на открывшейся перед ним узкой и длинной поляне, но передумал. Перейдя ее, он присел, облокотившись спиной о полусухие ветки поваленной сосны и в изнеможении закрыл глаза. Нет, он не спал. Он полулежал на сосновом стволе и слушал устало и безразлично настроенную на безмолвие тишину. Автомат Щегольков держал в обеих руках, как держат ружье охотники, поджидая близкого зверя. Каким-то еще неясным чувством, тревожащим его сознание, Щегольков ощущал сосущее под ложечкой беспокойство. Он не верил тишине. Она не раз подводила его своим коварством. И сейчас тишина тяжело висела над ним хрупким, бутафорским полотнищем, отгораживая от него весь мир. В нем отсутствовал какой-либо страх за свою собственную жизнь. Он в силу железного закона войны привык постоянно рисковать ею и сейчас был движим только одним: дойти, доползти, доставить по назначению документы, находящиеся в полевой сумке старшины Двуреченского.
Щегольков приподнялся, прислушался: в воздухе четко разносился слаженный шум шагов. Кто же шел неподалеку от него: враг или партизаны? Он осторожно сполз с соснового ствола на землю, положил гранату за пазуху, прилег на живот и, виляя задом, по-пластунски стал продвигаться вперед на звуки шагов. Узкая лесная дорога открылась сразу же. Там, ряд за рядом, разбитые на небольшие группы, вышагивали немецкие солдаты, разделенные между собой крытыми брезентом подводами, Лошади, позванивая трензелями, разнося резкий запах пота, натужно тащили груженые повозки по разбитой, ухабистой дороге.
Проходящие мимо Щеголькова гитлеровцы были частью усиленного немецкого карательного батальона войск СС, временно отводимого из партизанской зоны. В своей акции немцы причинили немало бед партизанам. Но, в свою очередь понеся потери, измотанные в ожесточенных схватках, убирались восвояси. Всего этого Щегольков, конечно, не знал. Проводив настороженным взглядом замыкающий отряд гитлеровцев, разведчик пересек дорогу и неожиданно для себя оказался на бугристой, покрытой редким кустарником равнине, открытой со всех сторон. Он почувствовал себя неуютно, будто стоял нагишом и ощущал кожей чьи-то нескромные, оценивающие взгляды.
Лес был уже недалеко. Пригнувшись, Иван побежал к нему, виляя меж кустарников и почему-то оказавшихся здесь гладких, отшлифованных, разной конфигурации каменных глыб, намертво вросших в землю. Его никто не догонял, не преследовал и не пытался этого делать. Практически, он уже успел уйти от дороги к лесу на полкилометра, когда сзади донеслась короткая, в несколько патронов автоматная или пулеметная очередь. Щегольков дернулся, приостановился, и его тело, помимо собственной воли, правым боком пошло в сторону, теряя равновесие, ноги неустойчиво заскользили, разъехались, вяло цепляясь носками за траву. Боли вначале он не почувствовал. Ему стало необычно душно и жарко. Глаза стали заволакивать желто-зеленые пасмурные тени, и щеки оросили слезы. Задыхаясь, Щегольков изо всей силы двумя руками рванул ворот одежды и упал лицом вниз.
Боль появилась внезапно резким, испепеляющим огнем, растекалась по всему телу. И только тогда Щегольков поверил, что он ранен, ранен серьезно, теряет кровь, а перевязать себя без посторонней помощи не сможет. Он почувствовал, как силы папиросным дымком улетучиваются из его тела, и разведчика охватил жуткий, хватающий за горло страх. Он останется здесь навсегда, уткнувшись лбом в остаток полусгнившего пня, и рядом с ним будет лежать полевая сумка Егора Двуреченского.
— Врешь, дура! — не веря в конец, взбунтовался Иван. — Не возьмешь просто так Щеголькова… — бормотал он, переворачиваясь на спину и вжимаясь в горбившийся за плечами вещевой мешок, стараясь тканью нижнего белья, как своеобразным тампоном, закрыть входное пулевое отверстие и этим остановить горячую кровь.
А тем временем, пока Щегольков, превозмогая боль, лежал неподвижно с закрытыми глазами, оранжево-красная полоска зари на востоке рассасывалась, небо уходило в вышину, облачаясь в яркую синеву. Лесные пичуги, встречая новый погожий день, заполняли все вокруг неумолчным щебетаньем.
