— Не поверите, с момента рождения, — совершенно серьёзно ответил продюсер.
Но тут же рассмеялся.
— Хотите, угадаю ещё одно ваше желание? — подмигнув, спросил Макферели.
— А хочу! — потребовала Дарька.
— Мороженое, — произнёс продюсер тоном, не терпящим возражений. — Вы, кажется, предпочитаете эскимо?
— Феноменально, Фергюс! — чуть не ахнула Дария. — Из всех лакомств, которые есть на свете, вы выбрали именно то, которое я по-настоящему ненавижу.
Через пару часов они сидели в тихом ресторанчике неподалеку от Калужской заставы и разговаривали на отвлечённые темы. Попивая восхитительное молодое вино под какие-то лёгкие закуски…
Ферериус чувствовал… Нет, не чувствовал. Знал. Это последний вечер, когда они вот так, запросто, сидят втроём, смеются, болтают ни о чём…
Сегодня ночью Дарька прочтёт дневник Власа Якушева и послезавтра уйдёт в себя. Надолго. Если не навсегда…
Он надеялся, что проклятые бумаги, которым правильное место — в костре, сгорят на самом деле. Исчезнут, обернутся в прах, испарятся, наконец… Надеялся, но не верил. Потому что соперничать с ним — с Тики Ту, с его каким-то феноменально-чудовищным магнетизмом в одиночестве не с руки. Даже полномочному послу Сфер. И мелкий демон-хранитель тут совсем не подмога.
Да. Можно дневник уничтожить. Можно. И отсрочить неизбежное тоже. Но преодолеть влияние этой страшной силы… Увы…
В произошедшее невозможно было поверить, но факт — вещь упрямая.
Татьяна Власовна Клюжева действительно умерла. Ровно через тринадцать минут, предсказанных Ферериусом. И от разрыва сердца.
Миша, который не раз видел чужую смерть, сейчас, при виде бездыханного тела «Берёзы», ёжился и откровенно чего-то побаивался, ощущая в душе нечто, что, должно быть, некогда испытывали несчастные рабы, которых должны похоронить в одной могиле с усопшим хозяином. Агафонову казалось, что временно невменяемый Клюжев, стоящий теперь на коленях рядом с диваном, на котором до сих пор лежало остывающее тело его супруги, поднимет вдруг голову и метнет в него из глаз парочку убийственных молний.
Но обошлось.
— Михал Михалыч…
Миша вздрогнул, почувствовав, что кто-то дёрнул его за рукав. Нина?
— Пойдёмте в другую комнату. Папе надо побыть одному.
Точно. Нина. Глаза сухие, непроницаемые. И чёрные, как безлунная ночь. Траур даже в них…
— Да, конечно, — негромко отозвался он, как только сообразил, чего от него хотят.
Они на цыпочках вышли в коридор, и Агафонов осторожно, чтобы не дай Бог не скрипнуть петлми и не хлопнуть, прикрыл за собой дверь. Нина не отпустила рукав его пиджака, и теперь тянула Мишу за собой с яростной настойчивостью. Списав такое поведение на состояние девушки, которая, похоже, только недавно и ещё не до конца оправилась от шока, Агафонов сопротивляться не стал. Несколько шагов по коридору, ещё одна дверь, ещё… И вот они стоят на пороге тёмно-зёленой комнаты с огромной кроватью.
— Тётя Света подъедет попозже, — прошептала Нина. — Ей надо договориться о похоронах… Это она попросила меня показать вам картины деда. Сказала, что для дела.
— Да, для дела, — кивнул Миша и тут же смутился: — Нина, простите, мне очень неловко…
— Ничего страшного, — печально усмехнулась девушка. — Мне намного легче оттого, что я сейчас в квартире не одна. Папа — не в счёт, сами понимаете… Он… очень любил маму, хоть они и ссорились из-за каждого пустяка. А я… Я такая сволочь, Михал Михалыч… Отец позвонил, сказал, что мама умерла, а я тут была, в соседнем подъезде, у подруги…
Голос младшей Клюжевой дрогнул.
— И рассмеялась… Представляете? Позлорадствовала… Сука… Я такая сука, Михал Михалыч!
Нину передёрнуло от собственных чувств и слов, но ни одной слезинки из её глаз так и не выкатилось. Девушка, всё держась за Мишин пиджак, замерла посреди комнаты в каком-то совершенно нелепом наряде. Вся в чёрной коже. Куртка, штаны, берцы… Взгляд затуманен. Тонкие губы искривлены в безумной улыбке. На левом мизинце покачивается маятником кольцо с ключами. Влево-вправо, влево-вправо, тик-так, тик-так…
Нда… А ведь у девчонки горе. Что б сказать-то такое? В утешение? Чёрт… И слов не подобрать…
На помощь пришёл зуммер звонка. Натуральный треск, прогремевший откуда-то издали. Откуда? Да из прихожей, вот откуда.
— Извините, — прошептала Нина, резко дёрнувшись.
Пиджак освободился. Связка ключей грохнулась на пол.
— Кто-то пришёл. Наверное, Катя. Я пойду? Открою?
Подняв упавшие ключи и протянув их Нине, Агафонов кивнул.
— Конечно.
Оставшись в одиночестве, Миша вздохнул с облегчением. Огляделся.
Спальня как спальня. Довольно уютная и какая-то… тёплая? Пожалуй. Дерево и зелень. Приятные оттенки… Бельевой шкаф, туалетный столик, пара стульев — всё старинное, с любовью отреставрированное. Не пошлый новодел, видно. Эпоха элегантного «мастера Гамбса»… Только шторы новые. И кровать из «Икеа». Но стиль выдержан. Со вкусом… Так. А это что?
Ох, ты! Это ж как раз они. Те самые…
