Два полотна работы Власа Якушева, репрессированного отца Татьяны Клюжевой, о которых намедни рассказывала Светлана Аль-Заббар, впечатляли поболее прочих единиц интерьера. Старыми они не выглядели. И подвешены были странно. При том, что стенное пространство вполне позволяло разместить их где угодно, и «Навигатор», и «Четверг» втиснулись в довольно узкий простенок меж двух окон. Одно полотно над другим.
Миша почему-то раньше решил для себя, что картины эти будут огромными, давящими на психику не только сюжетами и тонами, но и размерами. Теперь же, заметив два небольших квадрата — сантиметров сорок на сорок, наверное, да ещё и в тоненьких светлых рамках, он сначала почувствовал нечто вроде разочарования. Однако, приблизившись вплотную, впечатление изменил. Кардинально.
Да. Их стоило рассмотреть. Во всех деталях.
Верхнее полотно — «Явился Навигатор», как гласила прикрученная к нижней планке рамы табличка, при всей сказочности сюжета смотрелось очень реалистично. Как-то даже слишком фотографично. Будто художник поймал момент и зафиксировал его в течение одного мгновения. Но это ж невозможно, правда? Неужели постановка? Но как… Откуда на старой картине Дария Аль-Заббар? Она ведь? Она. Одно лицо. Как на снимках в альбомах у Светланы Владимировны. Или обычное сходство? Но тогда просто какое-то поразительное, если не сказать — мистическое. Только глаза полные страха… Навигатор же (и это не менее удивительно), если не брать в расчёт его исполинского роста и дурацкого прикида, вылитый он сам. Да, да. Михал Михалыч Агафонов. Обленивший архитектор и модный «декодер»… Чудны дела Твои, Господи… Господи? Хм… А вот с арханглами что-то не то. Нет, длинные белые балахоны вполне каноничны. Иконописцы такие любят. Но крылья где? И почему спрятаны лики? Какой-то массовый фэйспалм, честное слово! И ногти нестрижены. Ф-фу… Так. Стоп. Показалось… или… Нет, всё верно. У всех разное количество пальцев. Пять, три, семь… А что, если это код?
Миша, не сопротивляясь отозвавшейся интуиции, достал из внутреннего кармана дежурный блокнотик и авторучку. Начав подсчёт их пальцев с самого левого «архангела», быстренько записал: «3-5-3-7-3-9-3-7-3-5-3». И, немного подумав, отчеркнул «примечание» — «всего — 11, 3п. — 6, 5п. — 2, 7п. — 2, 9п. — 1».
«Чистый четверг» выглядел попроще. Если можно так говорить применительно к живописи.
Агафонов машинально посмотрел на кисти рук тамошних персонажей — парочки, старательно выметающей кости из бального зала. У этих были обычные руки. Человеческие. Даже с подобием маникюра. Во всяком случае, никаких когтей. Ногти. Стриженные. И лиц никто не скрывал…
Почему ж их Светлана архангелами-то назвала? Левый — толстый, низенький. С усиками a’la Чингисхан. Правый — высокий и жилистый. Лысый. В зубах дымящаяся сигара… Архангелы? Да нет! Просто оговорилась. Мужики как мужики. И не в балахонах, а в обычных длинных халатах. Пусть и уляпанных, но не кровью, а обычной краской. Это ж дворники! Точно. Уборщики. С какого-нибудь мясокомбината. Или с фермы. Кости-то не человеческие. Лошадиная черепушка, скелет какого-то мелкого зверька… Кролика. Или мартышки. Ха! А бальный зал при чём? Да ни при чём. Имеет художник право на домысел? То есть, на этот… На замысел? Ещё как! Он же художник!
Ну что, Влас Степаныч, я тебя разгадал?
— Почти! — раздался из коридора мужской голос.
Агафонов от неожиданности чуть не подпрыгнул, но мгновение спустя улыбнулся. Нет, это не Якушев. Клюжев.
— Нина! — вновь раздался крик Фёдора Алексеевича. — Твоя любимая тётя Света сказала, что она почти всё решила. Почти! Как тебе это нравится? И какого чёрта, спрашивается, звонить, чтобы сообщить… Нет, я понимаю, что человек якобы занят нашими проблемами. Всё для нас делает и…
— Папа! Прекрати немедленно психовать, — это уже Нина. — Она же хотела, как лучше!
— Только поступила, как всегда, — истерично взвизгнул Клюжев.
Хлопнула дверь. Аж стёкла задребезжали. Вернулся в гостиную?
Миша спрятал блокнот с ручкой в карман и осторожно выглянул в коридор. Никого. Стараясь ступать потише, вышел.
Нина сидела на кухне в компании незнакомки. Домработница? Девушки пили кофе. Молча. Расположившаяся лицом к двери гостья при бесшумном появлении Агафонова от неожиданности вскрикнула и уронила чашку себе на колени. Нина тут же обернулась.
— Посмотрели, Михал Михалыч? — вымученно улыбнулась она.
— Да Нин, спасибо, — кивнул тот. — Ну… я пойду?
— Подождите секунду.
Клюжева-младшая встала из-за стола и взяла с подоконника коричневую дерматиновую папку. Протянув её Мише, сказала:
— Вот, возьмите. Папа сказал, что это мама хотела передать вам. Понятия не имею, что там внутри и… И, если честно, мне не интересно… Знаете, Михал Михалыч, мне совсем, совсем, совсем их не жалко. Ни её, ни его…
Последние слова прозвучали неискренне и абсолютно неубедительно, но Агафонов возражать не решился. Да, каждый переживает горе в свойственной ему манере. Разве за это судят? Нина, похоже, вовсе не нуждалась в сочувствии чужого человека…
