Ашшур-ахи-кар занял один из самых больших двухэтажных домов в городе — из тех, что находились на площади перед дворцом царя Гурди. Наверху расселил всех своих офицеров, многочисленную свиту и слуг, сам же остался внизу, так, чтобы можно было в любой момент вскочить в колесницу, стоявшую во дворе. Даже сейчас, когда враг был повержен, он берегся, потому что знал: опасность надо ждать всегда, а лишняя минута на поле боя может стоить и жизни, и победы. С некоторых же пор он стал замечать, что иные его тайные приказы на поверку оказываются не такими уж тайными. И этот поход лишь подтвердил его подозрения. Перед тем как покинуть Ниневию, он получил приказ двигаться строго на Тиль-Гаримму, не захватывать по пути никаких поселений, не вступать в бой: и для того чтобы сохранить силы, и чтобы не допустить распространения недовольства среди подданных царя Син-аххе-риба в отдаленных провинциях Ассирии. Но что это за война, рассуждал командир царского полка, если ты не вынимаешь меча из ножен, а солдатам приходится себя во всем ограничивать. В результате несколько селений были разорены, многие мужчины убиты, а женщины изнасилованы. Воины Ашшур-ахи-кара действовали в этих схватках подобно стае волков, напавшей глухой ночью на отару овец, — не столько взяли, сколько попортили. Но то, что отняли, командир распорядился целиком отдать своим пехотинцам — тем самым поднимая им боевой дух: как там все сложится впереди, неизвестно, а они свою долю уже получили. Вот только едва они встали под Тиль-Гаримму, как его вызвал к себе царь и, пребывая в хорошем настроении, пожурил за самоуправство, за излишнее рвение и, словно по секрету, сказал: «Как бы осторожен ты ни был, все твои старания напрасны, и благодари богов, что за тебя заступился мой сын Арад-бел-ит».
Но разрываясь между долгом и благодарностью, Ашшур-ахи-кар все-таки выбрал первое, хотя у него и были мысли предупредить принца о приказе, отданном Гульятом.
— Если они поскакали в Ниневию, то вовсе не обязательно провожать их до самой столицы, — добавил Ашшур-ахи-кар. — Лошадей пусть возьмет из моей конюшни. Куда и зачем твой сын отправляется, никому знать не надо.
Он вернулся за стол, сел в кресло и задумался.
Сотник видел: командир обеспокоен необходимостью следить за внутренней стражей, догадывался, что приказ исходит не от него, а от кого-то повыше, и ждал лишь, раскроет он это имя или нет, примет ответственность на себя или переложит на кого-то еще, лишний раз перестраховываясь.
— Передай сыну, что посылает его сам туртан. Чтобы понимал, насколько это важно…
— Да, мой господин.
Вернувшись к своей сотне, Шимшон не сразу нашел Гиваргиса. Все говорили: «Только что был здесь, а куда пропал — неизвестно».
Помог Хавшаба — повел на берег, показал на старый тополь, затесавшийся между зарослями терновника на невысоком холме:
— Там посмотри. Как ты ушел, его обозники с собой забрали.
— Опять в кости играть? — поморщился старый воин.
— Сам знаешь, я ему не указ, — Хавшаба словно извинялся перед другом.
— Ему никто не указ, — резко ответил тот и быстрым шагом пошел к секретному месту.
Кто из его детей был ему дороже? Он никогда не задумывался над такими сложными вопросами. Может быть, потому, что всегда находил в своих детях самое лучшее, данное им родителями, а может быть, потому, что так казалось проще закрыть глаза на их недостатки. Но чего он не понимал, так это пагубной страсти своего сына. Сколько раз уже случалось: вернувшись из похода, Гиваргис оказывался ни с чем только из-за того, что не мог удержаться от игры. Семья у Шимшона была большая. Варда, Гиваргис, Арица и дочь Дияла были у него от покойной Махназ, его первой еще юношеской любви. Лишь после ее смерти он решился взять двух жен, да и то не сразу. Хемда родила ему Ниноса. Шели — Марона и двух дочерей. Гиваргис и Нинос, женившись, отделяться не стали, у обоих скоро появилась дети: пятеро у одного, двое у другого, отчего дом стал напоминать растревоженный улей.
«Но уж лучше бы он жил самостоятельно», — сердился Шимшон, думая о том, что опять придется сориться с сыном, наставляя его на праведный путь.
На этот раз повезло им обоим. Одному — в игре, другому — в том, что он был избавлен от необходимости говорить обидные, хотя и справедливые слова.
Шимшон столкнулся с Гиваргисом, едва вошел в заросли.
По довольному лицу сына нетрудно было догадаться, что этот день оказался для него удачным.
— И здесь меня нашел, — беззлобно заметил сын.
— Ты мне нужен. Пойдем со мной, по дороге расскажу, — сухо сказал отец.
До города, где стояла армия, было не менее получаса пешком. Шимшон, по большей части, молчал. Лишь однажды, посмотрев на солнце, он заметил, что лето обещает быть жарким и сухим и дождей ждать не стоит. С ним такое уже случалось — как только останется с кем-нибудь из сыновей наедине, словно кто заставляет его в рот воды набрать. Наверное, потому, что понимал: они уже выросли, живут своим умом и что бы ты им ни твердил, все попусту.
