Женился Арад-Син еще совсем молодым, по воле отца, невесту до свадьбы не видел и долгое время был к ней безразличен.
С тех пор прошло десять лет. Все, кто не понаслышке знал, что такое внутренняя стража, боялись одного имени Арад-Сина. Даже Набу-шур-уцур порой испытывал оторопь, когда видел, к каким пыткам прибегает его подчиненный. Помимо этого, он был полезен и во многом другом: найти нужного человека, выведать о планах врагов, склонить к заговору кого-нибудь из неблагонадежных сановников, чтобы потом за это их и уничтожить, превратить убийство в несчастный случай — ко всему этому Арад-Син имел самый настоящий талант.
Можган стала его единственной слабостью. С того самого дня, когда она потеряла ребенка, дом стал для него священной обителью, лишь здесь он чтил богов и боялся их гнева. Слово «любовь» для него было незнакомо, но он заботился о жене так нежно, так трепетно, так искренне, что даже сварливая рабыня забыла о его прегрешениях и стала относиться к нему с почтением, чего от нее нельзя было добиться долгие годы.
«Дом, полный счастья, — часто с грустью говорила об их семье Можган. Она смотрела в его непроницаемые глаза и уговаривала: — Возьми себе вторую жену. Зачем тебе такой пустоцвет, как я?!»
Он гладил ее своей сильной грубой рукой по волосам, обветренными губами целовал в лоб и нос, сиплым басом успокаивал: «Мне никого, кроме тебя не надо».
Когда она забеременела, все сочли это чудом. Он впервые за долгие годы появился в храме, каждый день молился, и хотя до последнего не верил, обрел-таки сына…
«Я хочу, чтобы он был счастлив, — сказал Арад-Син, взяв младенца на руки. — Мы так его и назовем —
Однако уже на следующий день счастливый отец был вынужден покинуть и жену, и чадо, вместе с армией Син-аххе-риба выйдя в поход на Тиль-Гаримму.
«Береги себя, я ведь так тебя люблю», — со слезами прощалась с ним Можган.
Он обещал, говорил, что служба у него без опасностей, без лишних тревог и ни о чем волноваться не стоит, успокаивал: «Не переживай зря, а то еще молоко пропадет».
А между тем с начала этой войны внутренняя стража потеряла шестерых, даже несмотря на то, что не участвовала в штурме.
Двоих посланных вперед лазутчиков, выдававших себя за торговцев певчими птицами, раскрыли почти сразу, хотя и по воле случая — кто-то из покупателей на рынке обнаружил среди их багажа корзину с голубями. Разъяренная толпа разорвала обоих ассирийцев на части. Когда армия Син-аххе-риба подошла к Тиль-Гаримму, их головы, водруженные на длинные пики и выставленные напоказ перед главными городскими воротами, уже высохли на солнце.
Еще один погиб в самом начале осады, когда вызвался провести в город по подземному ходу небольшой отряд, чтобы открыть ворота. Командир гарнизона Тиль-Гаримму, проведавший об этой возможности для атакующих, залил лаз нефтью и в нужный момент поднес к ней факел. Все сгорели заживо.
Внутренняя стража проникла в город сразу за ворвавшимися через бреши передовыми отрядами, окольными путями добралась до дворца, и там попыталась захватить царя, чтобы он не покончил с собой, не скрылся. Однако охрана царя Гурди своего повелителя не бросила, дала стражникам бой и едва не обратила их в бегство. Так потеряли еще троих. Если бы не подоспевший на выручку царский полк, неизвестно, чем бы все закончилось.
«Береги себя», — говорила с ним во сне Можган, а он отвечал, что причин для беспокойства нет, заглядывал ей в глаза, видел в них щемящую тоску и спрашивал, отчего ей так грустно.
«Чего же мне не грустить, если ты умер, погиб в этом походе», — сказала она, снова плача, снова роняя слезы.
Он рассмеялся ей в лицо:
«Как же так? Вот ведь я — живой!»
«Только ненадолго, — ответила любимая жена. — Скоро все кончится».
