Она хотела дописать «поправляйся», но вовремя опомнилась и удалила глумливую фразу.
Взвинченная и опустошённая, с чувством абсолютного бессилья, Яна вышла на вечернюю прогулку и поёжилась от прохладного ветра. Стоило надеть жилетку, но возвращаться она не стала, двинулась по сумрачному двору, глядя то под ноги, то в пасмурное небо. Ей было так паршиво, что навязчивая психологическая боль становилась физической, ломала суставы и ныла под рёбрами. Хотелось скулить и плакать, свернуться клубком и замереть, чтобы никто не трогал. Но она, подчинённая токсичному чувству ответственности, не могла всё бросить и спрятаться. Боялась, что с Соней случится беда. Боялась, что Тим обидится и не простит её — не успеет. И страх перед собственной совестью вынуждал её быть обязанной.
Безоблачная полоса над самым горизонтом дотлевала. Нежно-розовые рваные края облаков бледнели, растворялись в сумерках. Серо-синий город расцветал россыпью огней, тянущихся вдоль противоположного берега. Яна сидела у водохранилища, отрешённо бросала уткам хлеб и смотрела на запад, где утонуло залитое кровью солнце.
Пришло сообщение. Яна положила батон рядом, вытащила телефон из кармана джинсов и взглянула на экран.
Яна судорожно вздохнула, сердце за секунды набрало обороты, волна жара прошлась по телу. Непослушные пальцы нашли номер Сони и нажали вызов. Но Соня звонок отклонила, а вслед прислала сообщение: «Пожалуйста, не звони. Всё хорошо».
Яна понимала, что ничего хорошего, раз Соня не поднимает трубку, но бросила попытки дозвониться, опасаясь, что своей настырностью ухудшит положение. В груди снова зажгло, горло сжало, и слёзы против воли покатились по щекам.
Яна отвлеклась на сообщение и сдавленно улыбнулась.
Яна недовольно скривила губы: он нарушил собственное правило. Отложила телефон и продолжила запись:
