Шоу дельфинов и морских котиков длилось почти час под плеск воды и восторженные возгласы зрителей. Каждый трюк оканчивался оглушительными аплодисментами, так что к концу представления у Яны противно заныла голова. Ко всему примешивалась жалость к морским обитателям, которых мало того что держат в неволе, так ещё вынуждают прыгать на потеху публике. И, заряженная насквозь негативными эмоциями, Яна с облегчением вышла из зала, отклонив предложение пройти по галерее. Ей хотелось скорее наружу, и она одной из первых вышла на улицу и глубоко вдохнула пыльный воздух, невольно вздрогнув от смены температуры, когда оказалась в объятиях солнца.
— Тебе не понравилось? — с лёгкой досадой спросил Тим.
— Нормально, — отозвалась она и натянуто улыбнулась.
Он скривил губы и понятливо кивнул. Он был растерян и не совсем понимал, что сделал не так. Яна любила дельфинов, восхищалась ими, и Тим думал: ей понравится шоу. Он вовсе не хотел её расстраивать. Но, по-видимому, она потому никогда и не посещала океанариум, что была против неволи.
Тим задумчиво огляделся и вежливо уточнил:
— А куда хочешь пойти ты?
— Это разве важно? — удивилась Яна. — Это… Это твоё время.
— И твоё тоже. Если тебе что-то не нравится, ты можешь просто сказать об этом.
— Я думала, мы исполняем твои мечты и желания. Я со своими… со своими я разберусь позже.
Тим долго смотрел на неё растерянно, будто она страшно его оскорбила, отвёл взгляд и, постояв, отошёл в сторону, сел на край каменной клумбы. Яна, нервно кусая глянцевые губы, порывалась подойти, но не знала, что сказать. Не знала, что чувствует. Правда всегда была горькой, теперь — особенно. И всё-таки она не сдержалась. Не хотела обидеть, лишь констатировала факт, но получилось грубо — хуже незаслуженной пощёчины.
— Я так больше не могу! — проорала Яна.
Она быстро подошла и встала перед Тимом, бессильно сжимая и разжимая кулаки. Он поднял на неё непонимающий взгляд и не решился ответить, только грустно усмехнулся, жестом позволяя ей высказаться.
— Я ненавижу тебя, ненавижу! — истерично сказала она, рухнула ему на колени и, крепко обняв за шею, зашептала: — Люблю тебя. Люблю.
Тим молчал, в ответ не обнял. Яна прижималась к нему всем телом, содрогалась от слёз и не отпускала. В это мгновение ей было крайне важно чувствовать его тепло, запах, всё такой же хвойный, но едва уловимый; его шумное дыхание и хрупкую жизнь, что беспокойным пульсом билась под кожей.
Наконец, не получив ответной реакции, Яна медленно расцепила руки, пересела на клумбу и судорожно вздохнула.
— Прости, — шепнула она. — Я нарушила твоё правило.
Тим судорожно вздохнул и сдавленно всхлипнул. Яна испуганно вскинула голову: закрыв лицо, он плакал. Но его слёзы не вызвали в ней взаимной эмоции, только безграничный ужас, холодом расползшийся внизу живота. По рукам побежали мурашки, и она вздрогнула, ощутив абсолютную безысходность. Дальше — мрак.
Сжав между колен дрожащие холодные руки, Яна терпеливо ждала, когда Тим успокоится. Она не касалась его, не утешала — боялась сделать хуже. Да и что она могла дать, кроме бестолковых сожалений? А жалости он не хотел, иначе бы всеми силами привлекал к себе внимание. Но он, напротив, никому ничего не сказал и велел соблюдать идиотские правила, делая вид, что всё хорошо. Но хорошо не было, и они оба это знали. Знали с той самой минуты, как услышали диагноз. И Яна не могла ничего изменить, а потому молча сидела рядышком, наблюдала и соображала, что делать теперь, как их отношения сложатся дальше и захочет ли он хотя бы отвечать на её сообщения.
Тим неожиданно рассмеялся, вытер футболкой лицо, забрал у Яны очки и надел их на себя. Вытащил из кармана прозрачный флакон и закинул в рот три белые таблетки. Запрокинув голову, проглотил их и так и замер, глядя в небо.
— Может, по бургеру? — предложила Яна.
— Можно.
Робко касаясь пальцами, они отказывались сцеплять руки, будто затаили друг на друга обиду. Они не разговаривали, смотрели по сторонам, избегая зрительного контакта, и их попытка убежать от себя и реальности казалась поистине абсурдной: бежать было некуда и незачем. И если Яна ещё могла попытать счастье, то Тим явно проиграл свою гонку.
Они пешком дошли до ближайшего «Макдака», купили по бургеру и зелёному чаю, уселись за летним столиком. Перекусив, уставились друг на друга. Яна чувствовала себя неуютно, хоть знала: сделает хуже, если извинится, — и не могла скрыть выпущенную наружу жалость. Она забрала у Тима очки — его лицо не выражало ничего, — с наивностью ребёнка надела их на себя и замерла, прислушиваясь к чувствам: она надеялась, что, спрятав эмоции от других, сумеет спрятаться от них сама.
Тим выбросил мусор, отнёс подносы и, вернувшись, задумчиво огляделся. Аккуратно, словно боялся разбить, сложил руки на столе и серьёзно сказал:
— Давай будем квиты: я тоже нарушу правило.
