— Вы просили отпуск. Я вас внимательно слушаю.
Яна смотрела ему в глаза жалобно и растерянно — не знала, с чего начать. В носу защипало, и губы дрогнули. Она приказывала себе не плакать, но сдержаться было сложно. Она вся превратилась в один маленький комок оголённых нервов, и любое прикосновение, дыхание и взгляд доставляло ей физическую боль. Но сильнее били собственные страхи, давно превратившиеся в изощрённую пытку. От них стоило огородиться, но Яна с настойчивостью мазохиста плавала в собственноручно выкопанном бассейне битого стекла. Она устала, измучилась, но не могла выбраться, истекая кровью и уже не прося о помощи.
— Мне нужен этот отпуск, — полушёпотом сказала она.
Олег Ефимович удивлённо вскинул брови, по-прежнему ожидая внятных объяснений. Но внятных объяснений Яна дать не могла: в искорёженной, как после самой страшной бомбёжки, душе бесновалась непогода, выкорчёвывая без сожаления зачатки нежных чувств и остатки здравого смысла. Яна беспомощно кусала губы, пока по щекам незаметно стекали слёзы. Олег Ефимович молчал.
— Это важно, — шепнула она. — Он умирает.
— Кто? — также шёпотом уточнил начальник, явно ужаснувшись.
Яна покачала головой. Она робко предположила, что не будет предательством, если она расскажет постороннему человеку о диагнозе Тима, ведь это никак не повлияет на его тайну. И, наверное, не было смысла объяснять, как Тим важен для неё. Она и сама не понимала как. Пока не узнала о его болезни, воспринимала их дружбу как нечто должное. Они знали друг друга с детского сада и все эти годы были неразлучны, как попугайчики Фишера, закончили один институт и даже хотели устроиться в одну фирму. Не отдавая себе в том отчёт, Яна страшно ревновала Тима к каждому столбу и временами с яростью думала, что лучше бы он умер, чем променял её на кого-то другого. И неосознанно радовалась, что у него не было стабильных отношений.
Всё это разом всплыло в её сознании, и Яна ошарашенно уставилась на начальника. Какой же дурой надо быть, чтобы собственный эгоизм ставить выше чужого счастья! Выше чьей-то жизни. Ведь случилось ровно так, как она хотела: к рукам его смогла прибрать только смерть. Навсегда. И делиться не намерена.
— Это я виновата, — шепнула она ошеломлённо.
Олег Ефимович ничего не понимал и вопросительно смотрел на Яну.
— Мой друг, — пояснила она. — Мой лучший друг, друг детства. У него осталось… — Она помолчала и шёпотом продолжила: — Неделя. Одна неделя — и мой мир рухнет, понимаете?
— Может…
— Не может! — сквозь слёзы громко и жёстко перебила Яна и мягче добавила: — Это снежный.
И без того неприятный разговор превратился в неудобный. Олег Ефимович напряжённо молчал: он не умел утешать и сам не выносил жалости. Но Яна и не ждала поддержки — она пришла за отпуском.
— Я люблю его, — добавила она едва слышно, — а он хочет, чтобы мы делали вид, будто ничего не происходит. Мы ходим на прогулки и выставки, катаемся на каруселях и едим мороженое, разговариваем о всякой херне несусветной. — Её губы дрогнули. — Он запретил говорить о чувствах, а у меня в голове война и в сердце пепелище. Мне так страшно и больно, но он запретил рассказывать о его болезни. И я одна, понимаете? Наедине со своей болью.
Олег Ефимович смущённо кашлянул, прерывая её излияния, придвинул к ней чистый лист и сказал участливо:
— Пишите заявление.
Яна невольно выпрямила спину, сердцебиение подскочило ещё, щёки нестерпимо запылали. Она силилась что-нибудь сказать, как-то защититься, но вместо этого бестолково хлопала глазами и открывала-закрывала рот.
— Можно без отработки? — наконец спросила она.
Олег Ефимович вздохнул.
— На отпуск, Яна.
Задыхаясь от чувств, которые даже не могла распознать, Яна села на скамейку в сквере и, стянув кепку, растрепала волосы. Грудь распирало от сдержанных рыданий, глаза щипало от вновь подкативших слёз. И, согретая ласковыми лучами майского солнца, Яна не сдержала отчаянный вопль. Беспомощно и яростно прокричав в небо, схватилась за голову и до крови закусила губу. Ей казалось, что в этот момент не было на всей планете никого несчастнее неё.
— Девушка, вам помочь? — послышался дежурный безучастный голос.
Яна отмахнулась, но выть перестала. Порылась в рюкзаке и вытерла лицо влажными салфетками. В этот момент она ощутила себя такой дурой, что немедленно залилась краской стыда. И возненавидела себя за этот стыд так же, как за саможаление, превратившее её в жертву.
Отдышавшись, Яна позвонила Тиму. Он долго не брал трубку, чем вызвал у неё приступ парализующего ужаса. И когда она укрепилась в мысли, что Тим мёртв, тот наконец ответил на звонок.
— Привет, привет, — бодро поздоровался он.
Яна смотрела перед собой невидящим взглядом, дышала мелкими глотками и безмолвно плакала. Её била крупная дрожь, и дробь сердца заглушала весь мир.
— Алло? — позвал Тим.
— Доброе утро, — шепнула Яна, чтобы не выдать своего состояния.
— Доброе. Чего ты шепчешь? — Он тоже невольно перешёл на шёпот.
Яна крепко прижала телефон к ноге, шумно вздохнула, шмыгнула носом и, протяжно выдохнув, поднесла телефон к уху.
