Мертвая девушка обращает голову к моему Дею, я хочу закрыть его, но всего меня на это не хватит! Взгляд бледных, немигающих глаз, по ресницам которых ещё скользят капли черной воды, ощупывает моего волка, Дей не дрожит, он неприступен.
Его греет черно-золотое кольцо.
— Во-олк, редкая-а добы-ыча! — в прозрачной руке, которую она протягивает в нашу сторону, копошится склизский комочек. — Точно-о не хо-очешь покорм-иить мо-оих де-еток?..
Мой Дей, к счастью, слишком высокомерен, чтобы отвечать на подобные вопросы, поэтому Бранн дергает его за рукав совершенно зря. Но я благодарен неблагому. Видно, этой особе лучше тоже не давать дотрагиваться до себя, ей, кажется, и отвечать крайне опасно.
— Ах-х, во-олки не добы-ыча, ка-ак жше я позабы-ыла? — тварь глумится над моим волком, это уже опасно. Теряет, однако, интерес, поворачивая голову к закашлявшемуся опять, словно от ее голоса, Бранну. — О-о, мо-ой Храни-итель…
Эта тварь трепещет ресницами. Ущипните меня!
— Кото-орого лучш-ше назсва-ать тюре-емщиком!..
В хлестком голосе отчетливо прорывается бульканье топи, в него легко погрузиться, а выбраться будет сложно, как из ее трясины. Слух спасает бьющийся в панике разум, и голос опять складывается в почти обычный, только с неприятным призвуком и присвистом.
— Ты-ы корми-ил меня-а со-овершенными отбро-осами! Ты-ы заста-авил меня-а усну-уть! Поглу-упеть! Эти-и твои-и раз-сбойники-и!
Она всплескивает руками, как настоящая девушка в жестоком разочаровании от проступков любимого, трясет головой с редкими длинными волосами.
Бранн бледнеет, но не собирается отвечать, я вижу, мой Дей видит — неблагому тяжело дается его равнодушное спокойствие, но зеленые глаза смотрят на порождение болота, а возможно — душу Трясины, как на обычный пень. Даже не на нее, а чуть в сторону. Её это, кажется, злит. То есть, злит ещё больше.
— Ты-ы уво-одил от меня-а самы-ых ла-акомых! — рот оскаливается шире, до середины щеки, и это ещё не предел. — Ты-ы похи-итил у меня-а моего-о во-олка! Ты швыря-ал мне отбро-осы!
Э, нет! Волк тут только один! И он — мой! Мой и моей госпожи!
— Ну-у та-ак по-олучи их-х обра-атно!
По легкому жесту руки, вокруг которой завивается очередной комочек слизи, резко выделяющийся на прозрачно-мутной коже, топь начинает набухать многочисленными волдырями, пузыри поднимаются с самых глубин…
Берегись, мой Дей!
И Бранну тоже лучше бы поберечься! Из глубин поднимаются давно уже умершие, опухшие, уродливые утопленники, и при жизни не блиставшие разумом или красотой, но сейчас вовсе их лишившиеся. Белые глаза без зрачков и радужки рыщут в поисках жертвы, из-под ржавых шлемов раздается хриплый вой и стон, мертвые руки ловко тянут мечи из ножен, а позади смеется, задирая голову к небу и раскрывая жадную ненасытную пасть, сама Трясина. Подгоняя, приободряя, вдыхая силы и жажду убийства.
А вдалеке еще и еще…
— Ты отдавал ей разбойников? — мой Дей спрашивает это шепотом и настолько спокойно, что я поражаюсь.
— Её надо было кем-то кормить! — шипит неблагой. — Чтобы гулять не ходила и совсем с ума не сошла!
— По-твоему, похоже, что не сошла?
Бранн косится на серьезного Дея. Недоверчиво, но несмело приподнимает уголки длинных губ. О, старые боги! Ну наконец шутка понятна обоим!
— Если бы я скормил ей всех тех бабок, которые пошли за клюквой да заблудились, боюсь, у неё бы и старческое слабоумие началось.
— Никогда не калечил старушек, — Дей разминает плечи, поводит ими, ожидая, пока враги двинутся вперед, — и впредь не собираюсь.
Неблагой подбрасывает деревяшек, дует в сторону костра, и тот разгорается мгновенно, как от сильного ветра. Чую, огонь нам еще понадобится!
— Еще была невеста. Едва отговорил топиться. Приходит раз в год, грустит и уходит, — добавляет Бранн ехидно. — Вот сейчас бы вылезла в красном подвенечном платье!
Дей фыркает, перехватывает меч поудобнее.
— Хватит нам одной красавицы, которая тебя жаждет!
Трясина подозрительно смотрит на приободрившихся ши, ей вовсе не нравится, что их настроение изменилось, она поводит плечом, и остальные разбойники, послужившие ей ранее как еда, а теперь — как войска, резво бросаются в бой.
Единственный крепкий островок посреди топи вмиг оказывается очень тесным. Спина Бранна вновь прижимается к спине моего волка, воздух свистит под их мечами, но рубить утопленникам руки или ноги бесполезно — они и так мертвы, они не ощущают боли и лезут вперед все резвее, забрызгивают жижей из обрубков, метя в лица и глаза ши.
Особенно тяжко приходится Бранну, зловонное дыхание трясины давно стало его привычным воздухом, но теперь тянет силы быстрее, словно зная, куда бить старую жертву. Жертвой Бранн быть не хочет — он быстро стирает вонючую кровь с лица, кривой меч сносит очередную голову, горящая палка прижигает шею, следующее умертвие падает, а потом еще одно…
Трясина заинтересованно подается вперед.
— Головы! Руби головы!
Мой Дей кивает на это, полагая, что стоит пока сберечь дыхание. Разбойники прибывают.
— И вот что тебе стоило сначала лишать их оружия?
