Не вздрагивай, мой Дей. Это просто совпадение. Ах, это же я вздрогнул, прости-прости! Золотая Башня разрушена очень давно. Она была дивно красива, но дело не в этом, хотя, может, и в этом тоже. Она была высока и чиста — там пропадали низменные страсти, коим так подвержены ши. Она тянулась в небо, и тянула за собой…
Этот Черный Берег тоже вытянул из меня то, что было очень дорого когда-то. Вытянул, встряхнул, вывернул, и, скомкав, засунул обратно. Теперь все болит. Болит твое тело. И моя душа. Или наоборот. Он всколыхнул то, что дорого нам обоим.
Мне хоть немного нужно побыть одному. Я умолкаю, мой Дей. Я расскажу как-нибудь про Золотую Башню и мою королеву. Потом. Прости. Слишком больно. Слишком свежо…
Благой и неблагой не спят. Опираются спинами на мачту и смотрят на слабо светящуюся воду. Хрустальное голубое марево отражает блики теперь не поверхностью, а глубиной, мы плывем в лазурном свете, лодка просвечивает тоже, тени падают на лица сидящих ши самым странным образом, вспархивают и снова опускаются от каждого движения.
— Дей, — голос неблагого нарушает тишину, но больше не кажется каркающим. Ну, сверх обычного. — Я так понял, ты рос без матери?
— Она умерла вскоре после рождения Гвенн, — мой волк еще без сил, но имя сестры возвращает часть твердой памяти о доме, и Дей продолжает: — Упала с башни. Что до отца…
О, мой Дей, я тоже не хочу думать, что тот разговор был последним. Помедлив, волк договаривает:
— Я видел очень нехороший сон.
— Я сожалею, — Бранн прикладывает левую руку к груди и склоняет голову. Те же самые слова, которые произнес бы всякий благой, в устах неблагого звучат… Да, мой Дей, они просто звучат искренне, это не форма, это суть.
— Можно тебя спросить о личном? — лазурный свет и необыкновенный день, наполненный переживаниями, настраивают моего волка на разговор. — Бранн, раз братья твои — короли, то… — мой Дей переводит дух, все равно собираясь с силами, косится на неблагого, который теперь кажется старше, чем при свете солнца, — где ваши родители?
— А можно, я не буду отвечать? — но Бранн, не выдерживая суровую паузу, шевелит ушками. — Нет, тут нет секрета, — поводит плечом, склоняя к нему голову. — И есть. Они покинули нас.
Неблагой смотрит на тебя, мой Дей, но не видит, почти позабытое спокойное выражение (с тобой обо всяком спокойствии забудешь, мой волк!) появляется на лице, опуская уголки длинных губ, сощуривая веки, зато задирая нос. В движении среди теней это выглядит чуточку пугающе.
— Не смогли выдержать появление еще одного неправильного ребенка.
— Еще одного? — ох и много их там, мой Дей, четверо, надо разобраться. — Ну да, близнецы, да продлится вечно их правление, те еще уроды! — пренебрежительный жест рукой заставляет Бранна улыбнуться.
— Я не про сестру, — так же спокойно, как обычно, поясняет он. И еще больше все запутывает.
— Ты же третий, — мой Дей непонимающе хмурится. — Третий принц!
— И четвертый, — опять склоненная к плечу голова, — ребенок в семье. Я родился уродом, больше похожим на птицу.
Длинный нос опять задирается вверх, Бранн тоже не любит жалости к себе. Но смотрит на тебя и вновь смягчается до обычного своего настроения, объясняет:
— Принцессы не в счет, королевское правило всех Домов, — вспоминает о чем-то, добавляет, видимо, неблагих принцев тоже хорошо учат: — Кроме вашего Дома Солнца.
Моему волку требуется время прийти в себя, он недоверчиво хмурится, трясет головой, не замечая настороженного взгляда вороны. Смотрит на неблагого и уточняет, не веря:
— Линнэт старше тебя?!
— Ненамного, — острое ухо дергается.
— Но ведь… — мой волк задыхается, не находя слов, поднимает руки. Не сказать, что со своей сестрой у него все гладко, но эти мелочи меркнут перед бедой неблагого. Мой волк ахает: — Бранн, Бранн! Она же ребенок!
— Она не захотела быть взрослой, — ворона больше даже не пытается обороняться, даже от себя. Особенно от себя. — Это моя вина.
Бранн сползает по мачте вниз, кажется, в попытке убежать от яркого лазурного света. Прячется в тень, которую создает себе сам. Дей молчит, пытаясь осознать метаморфозы возраста неблагих.
— Ей скоро в четырехсотый раз исполнится двенадцать, — по голосу неблагого и не скажешь, что речь о его сестре, а лицо он спрячет в сумраке.
— Но, Бранн, может, можно что-то сделать?
Неприкрытая надежда и волнение в твоем голосе, мой волк, кажется, режут Бранна хуже ножа, съедают быстрее Трясины, а еще — ломают какую-то преграду.
— Ты думаешь, — Бранн вскидывается одним движением, лазурный свет отражается в изумрудных глазах, феи страдают, — я не пробовал? Зануды… — прикрывает глаза, обрывает сам себя. — Братья скрывали от нее саму возможность зрения! Да мы все трое любим ее без меры! — кончики ушей опять подрагивают, но это вовсе не весело, да, мой Дей. — Я надеялся, что когда расскажу ей о мире, свете, она…
Бранн подносит руки к груди, словно оберегая ладонями что-то хрупкое и воздушное. Наш неблагой страдает сильно и неприкрыто. Опускает руки и договаривает:
