— Захочет видеть! Тогда бы я помог ей. Я летал с ней, пытаясь показать мир. Воздух ведь такой разный, над гладью моря шелковый, терпкий и теплый — над бором, в котором купается солнце! И какой вязкий и сладкий он над цветущей сиренью по весне! А они не видят и не слышат очевидного. Её право, ее свобода! Может, она… — вороний голос затихает, безнадежно повторяя единственное возможное оправдание, — просто не понимает, что в клетке! И лишь поэтому не хочет из нее выбраться! Какая же это свобода?..
Глаза Бранна вновь обращаются к моему волку, вопрос, который из раза в раз задавал он исключительно себе, вероятно, впервые переадресуется кому-то живому и сочувствующему.
— Бранн…
Да, мой Дей. Я тоже не мог не представить себе Гвенн, обрекшую себя на вечную тьму. Или Алиенну.
— Мне очень жаль, Бранн.
Неблагой, не любящий прикосновений, кладет свою ладонь на руку волка, опустившуюся на его плечо.
Мой Дей, да. Он очень долго ни с кем не говорил. Ни о чем, а уж о сестре — тем более.
— Я решил, что моя свобода в том, чтобы рассказать ей. Она не услышала меня! И захотела… — Бранн прерывисто вздыхает. Усмиряет себя и произносит спокойно. — Захотела не взрослеть. Я не мог ей отказать, ведь из-за меня она потеряла так много, а не приобрела ничего! Потом, где-то одну людскую жизнь, я пытался, всеми силами пытался что-то придумать, я просто жил в нашей библиотеке и узнал многое. У меня оказалась неплохая магическая сила… — я знал! Я знал, мой Дей, наш неблагой весьма непрост! Хотя сам он этого не признает. — Да что толку, если Линнэт просто не хочет видеть!
— Так это она! — догадывается Дей. — Это Линнэт подарила тебе сережку?
Видно, Бранна Черный берег тоже задел, пусть краем. Но — задел. Он передергивает плечами, не отрицая и не соглашаясь. Впрочем, Дею и не нужно его согласие.
— Ты не спрашивал друидов?
— Друидам к нам вход воспрещен. Да что могут эти твари! — Бранн морщится пренебрежительно.
— Ты не особо хорошего мнения и о них, да, Бранн? — волк требовательно сжимает руку на плече, ему необходим этот ответ. Этот — точно необходим.
— Кому они помогли по-настоящему? — ворона сощуривается, в глазах его чувства уступают место холодному разуму. — Они используют всех для своих целей. Замучаешься просить. А уж если неблагая не хочет сама… — сокрушенно качает головой.
Дей насторожен — а как же принцесса Солнца? Я, признаться, ошарашен не меньше. Никогда особо хорошо не думал о друидах. Но и особо плохо — тоже.
— Они помогают — но никогда просто так. Демоны морских вод, фоморы, больше похожи на нас, ши, чем друиды. Их любимое дерево — омела. В нем они видят смысл жизни и его соотносят с собой. Друиды так же высоко сидят над всеми ши, как омела над дубом. А что такое омела, ты не думал?
— Вроде бы из нее готовят лечебный отвар? — мой волк изрядно озадачен, его всегда устраивало, что растения, деревья и трава не его мир.
— Вроде бы! — не удержавшись, поддразнивает Бранн. — Много из чего готовят отвар. Омела — паразит. Она питается соками дуба, и тот погибает в итоге.
Бранн смотрит на непривычно притихшего Дея и договаривает:
— Не думаю, что друиды обманут тебя. Не в их это правилах. Но когда вернешься домой — а ты обязательно вернешься! — будь настороже.
Мы плывем и плывем по слабо журчащей лазури вод. Долго-долго, до самого рассвета. Спокойствие моря и неба, окружающее нас, воистину хрустально.
Мой волк, умаявшись, спит крепко, ухватив себя за плечи; Ворона — не разобрать. Словно грезит с открытыми глазами, привалившись к мачте и запрокинув голову к звездам.
Ох, мой Дей! Во что за время пути превратилась твоя праздничная одежда — черного бархата, расшитая серебром. Прорехи, пыль. У плаща даже цвет не определить, как и чем заляпан. И тебе надо основательно расчесаться, а то твоя грива уже не волчья, а львиная. В каком виде мы предстанем перед Неблагим Двором?
Волк, вздохнув глубоко, отворачивается. Конечно, продолжай не слушать меня даже во сне!
Дею не до меня, Дей не бегает, к Дею приходит Лили, она улыбается безмятежно, закидывает руки ему за шею, притягивает к себе, ближе, ближе, каскад слабо мерцающих волос закрывает влюбленных от мира, их губы сливаются, и я торопливо покидаю волчий сон. Может, Дей видит то, что снится Лили? Счастливый сон. Только просыпаться после него будет еще больнее.
Видимо, неблагой все же спит, раз я вижу Линнэт. Не ту девочку, что ласково глядела на него из Окна, а взрослую — девушку, какой она могла бы стать, а не станет. Линнэт кажется надменной, но это не так. Просто она мало улыбается, и в глазах у нее та же зеленая сталь, что и у Бранна, говорящая: «Вы ничем не удивите меня. И ничем не затронете». Густые темные брови, упрямый подбородок, широковатые губы, вздернутый нос — неуловимая красота, состоящая из неправильностей. Линнэт смотрит прямо на Бранна и видит его. Улыбается ему, только ему, и все ее несовершенства складываются в образ, от которого не оторваться.
Неблагой вздыхает, морщит лоб, дергает ушком недовольно, словно чует меня, и я ухожу, решив больше не беспокоить.
