– Мой друг, у которого находится работа Люсьена, заинтересован только в том, чтобы раскрыть Великую тайну. Расскажите мне все, что вам известно, как вы обещали в своем послании, и, возможно, я смогу убедить его вернуть вам документы.
– Ты чего удумала? Я просто хотел, чтобы ты пришла и принесла документы, доказывающие, что я помог твоему отцу открыть Цитадель, что я предатель… Хранители ничего не знают, я же говорил тебе. Слишком просто.
Брисеида почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Ее отец определенно не причастен к тому, что она попала сюда. Он ничего не сделал, чтобы найти ее, поговорить с ней, помочь ей. Он не собирался ничего ей объяснять.
– Но я хочу понять! – воскликнула она, садясь на пол, измученная, расстроенная, испытывающая отвращение от того, что ее так легко обманули.
Мулен вздохнул:
– По правде говоря, работа твоего отца вызывала у меня отвращение. Все, что связано с Цитаделью, со снами, с этими проклятыми химерами, вызывает у меня отвращение. Но если есть хоть маленький шанс навсегда избавить мою семью от этого проклятия… Вот почему я хотел понять Цитадель так же, как и он.
– Тогда почему же вы мешали ему?
– Я должен был разоблачить Люсьена с самого начала: как хранитель, я имею в своем распоряжении инструмент, своего рода компас, способный указать колебания между различными уровнями сна и реальности. Я должен следить за определенным периметром и информировать Элиту о любой аномалии. Так я узнал о ранних исследованиях твоего отца, когда он пытался форсировать проход между уровнями. Я никогда раньше не сталкивался с аномалией, и, думаю, я был первым в своей семье. Мне стало любопытно, и я пошел посмотреть, чем он занимается. Я «случайно» заходил в те же магазины, что и он, когда он забирал свое оборудование, и завязал безобидные разговоры… А не следовало. Когда я понял, насколько он был близок к открытию истины, я не смог удержаться и дал ему недостающие элементы для создания его машины. О, совсем немного: он использовал французское оборудование для изготовления своего сканера, но во французских сканерах нет меди, вместо нее создатели добавляют трехпроцентный никель. Именно он искажал его результаты, ему нужен был немецкий мю-металл… Когда мы познакомились поближе, он несколько раз возвращался в больницу, чтобы задать мне вопросы. Постепенно я начал жалеть, что пошел по этому пути. Что будет, если Цитадель узнает о моем предательстве? Но вскоре Люсьен перестал меня навещать, и я решил, что он отказался от своей идеи. У него всегда было так много идей, и это была лишь одна из многих. Прошел год, и я ничего не подозревал. Но Люсьен вовсе не прекратил свои исследования, он просто перестал советоваться со мной, потому что боялся, что я не пойму, что я сочту его сумасшедшим. Когда Анни в первый раз отвезла его в больницу, потому что беспокоилась о нем, я сразу понял свою ошибку. Но было уже слишком поздно. Он зашел слишком далеко, Цитадель заметила его. Элита внимательно следила за ним, у меня не было выбора. Так что я сделал свою работу: я запихнул его в психушку. С самого начала времен так избавляются от человека, который слишком близок к истине.
– Но вы не только запихнули его в психушку! Его душа заточена в Цитадели!
– Он сам хотел попасть в Цитадель! – настаивал Мулен. – И мы бы не стояли здесь, если бы я по глупости не послушал его! Попав в больницу, он вскоре понял, что я знал о существовании Цитадели. Он начал доставать меня. Он поклялся мне, что за тот год, когда он уволился, он сделал огромные открытия и что еще не поздно ими воспользоваться. Но для этого он должен был иметь возможность стабильно находиться в Цитадели, чего его аппарат не позволял ему сделать. Он хотел, чтобы я ввел ему студенческую сыворотку. Это был единственный способ продвинуться дальше. Он прекрасно знал, что у него будет всего девять месяцев на то, чтобы найти способ снова выбраться на свободу. Он также прекрасно понимал, что, не будучи помеченным стрелой херувима, он с первого дня будет считаться периферийным техником и что он никогда не сможет смешаться со студентами.
– Но он все равно настоял на своем, потому что скорее рискнул бы навсегда расстаться со своей семьей, чем отказаться от своих исследований, – с горечью добавила Брисеида. – И когда он понял, что может отправить туда свою дочь в качестве студентки, он сразу же ухватился за эту возможность.
