«Где же сейчас Марина?»
Герман сунул в карман серого пальто угловатый, словно кирпичик, мобильный и поплелся за вереницей выходящих в город людей.
— Простите… Извините… А не подскажете? — терялся его нетвердый голос в толпе.
Возможно, кричащие и неестественно угольные брови отпугивали прохожих, которые старались сделать озадаченный вид и как можно незаметнее прошмыгнуть мимо.
— Ой, не знаю, — замотала головой испуганная женщина и крепче прижала к себе потертую сумочку.
«Домодедово» показался Герману сумасшедшим, неупорядоченным. Как и вся эта задумка. На кой черт сдался ему этот Суздаль? Неужели нельзя спрятаться где-нибудь в сибирской глубинке? Почему-то эта мысль всплыла только сейчас, во время хаотичного бега в поисках нужных указателей. Да, Герман понимал, что совсем не приспособлен к жизни. Из рук одной женщины он передал бразды правления над своей жизнью в руки другой. Так легче. Так проще. Мир научных статей и финансовых показателей гораздо логичнее и комфортнее для него. Цифры всегда понятны — они не играют в прятки, не имеют подтекста. Ты либо умеешь их читать, либо нет. Два — это два, минус — это убыток, а плюс — прибыль. Герман имел представление, как повысить ту же рентабельность, за какие рычажки потянуть, чтобы улучшить платежеспособность. Где убавить, а где нарастить. Такой простой и понятный мир. И как все загадочно, до невыносимости сложно в реальном, в проекте под названием «жизнь»!
Наконец-то нашелся человек с альтруистическим порывом, который направил Германа в сторону аэроэкспресса.
Слава богу, переезд в метро не занял больше десяти минут. Вонючая подземка поразила Германа, словно открылась другая Москва — обратная сторона медали. А возможно, эта сторона и составляет настоящую жизнь, с ее взлетами и падениями. «Вот, — говорит старая подземка, — смотри, как люди теряют все: дом, работу, свой облик. В городе миллионных возможностей правят те же плюсы и минусы. Но только не ты дергаешь за рычажки. Ты можешь сорвать куш, а можешь все проиграть. Ставка у всех одна — жизнь».
Взяв билет на скоростной поезд до Владимира, Герман присел в зале ожидания. Он не проникался духом свободы и путешествий, о котором кричат в своих блогах энтузиасты, исколесившие мир. Наоборот, тысячи опасностей, множество хищных глаз чувствовал на себе Герман. И кто ты — чья-то добыча, чей-то куш? Вот расхаживает один элемент, засунув руки в карманы треников, и стреляет глазами по очумелым от новых впечатлений приезжим. Где-то здесь, среди шумящих и галдящих голосов, присматривает новую жертву. Кто-то потеряет бдительность, растерявшись в пестром окружении новизны, и столкнется лицом к лицу с обратной стороной. И какое это будет лицо? Явно не улыбающейся во все тридцать два белых зуба блондинки с рекламного баннера.
«Интересно, — думал Герман, — можно ли использовать оружие во благо? Как бы поступило государство? Показывало бы меня по всем каналам, чтобы я внушал, подобно Кашпировскому, истинные ценности, гуманизм и прививал чувства долга и ответственность? Как бы изменился ну вот хотя бы этот криминальный элемент, что стреляет глазами, пропитыми, мутными, как медяки на лице? Аж жуть берет. Пошел бы работать, завел бы семью? А что бы я ему сказал с телеэкрана? Работать, работать, мать твою! И все бы ринулись. А где? Будто у нас сейчас нет очередей в службу занятости. Или вещал бы всем: «Хватит пить!» И вскоре наше государство прогорело бы — акцизы… Никто не захотел бы лишиться такого источника доходов. Нет. Не для этого я нужен органам. Не мир во всем мире творить они собрались. Недаром же в ходу у нас выражение: «Раз в год и палка стреляет». Да-да, смысл в том, чтобы быть осторожнее, чтобы не наводить на людей ружье, пусть и не заряженное. Только это все стерлось, а вот палка стреляющая осталась. Ведь не летает она, не прорастает, а стреляет! Потому что человек из всего способен сделать оружие. Только в одну сторону работает мышление. Хоть и цивилизованный, хоть и «Человек Разумный», а не потому, что энциклопедия в мозгах. Разум в другом — как себе кусок урвать, как выжить — естественный отбор. Так и я для них — «оружие», сами сказали. Не лекарство, не инструмент, а оружие! И появится другой элемент, куда более зрящий, чем этот вокзальный. И жертв у него поболе будет, оптом, так сказать. Государствами прикарманивать, судьбами…»
Герман держался изо всех сил, чтобы не заснуть. В самолете он так и не смог сомкнуть глаз. Но зато удалось многое обдумать, сопоставить. И выводы совсем не радовали его. Повернуться? Уйти? Скрыться? Но где? И как жить на чужбине? У него в кармане чужой паспорт и совсем не густо в кошельке. Жить в бегах и вечном страхе быть узнанным, настигнутым. Ждать удара в спину, бояться заглядывать людям в глаза — хуже смертного приговора.
«Но где же Марина?»
