– Знали бы вы, какая это мука, жить крутым среди лохов, – продолжил Цент. – Видеть вас, слышать вас, терпеть вас. Но более всего потрясает меня та махровая неблагодарность, с которой вы приняли конец света. Разве кто-то из вас возрадовался? Разве хоть кто-нибудь изошел на ликование? Нет. Вы сидите и ноете. Ноете и ноете. Выживаете. Страдаете. Мучаетесь. И тоскуете по прежним временам. За это последнее я вас просто ненавижу.
– Ты призываешь нас радоваться зомби-апокалипсису? – прокричал со своего места Батя. Стоящий рядом с ним Владик был бледнее смерти и пах страшнее скунса. Два бойца, держащие его за руки, уже и носы зажали, и через рты дышать пытались, но ничего не помогало. Программист, впрочем, не сильно волновался о том, что о нем подумают люди. Собственная репутация беспокоила его в последнюю очередь. Ведь в отличие от прочих обитателей крепости, для которых Цент был человеком новым и неизвестным, он прекрасно знал, чего стоит ждать от изверга из девяностых. А ждать от него стоило всего плохого и ужасного, кошмарного и невыносимого, лютого и инфернального, болезненного и беспощадного. Цент ничего не делал просто так, на все у него был какой-то умысел. И этот умысел всегда был зол. Цент являлся типичным злоумышленником. Он умышлял злодейства и осуществлял их, строил ужасные планы, и притворял их в жизнь. Уж кто-кто, а Владик изучил этого изверга досконально, и потому не имел даже тени сомнения на счет того, что задумал ужасный уголовник на этот раз. Как всегда, что-то ужасное. И грандиозное. Скорее всего, жертвами нового злодеяния Цента станут все обитатели Цитадели, этого ростка цивилизации. А разве могло быть иначе? Разве мог служитель хаоса допустить, чтобы расцвел и набрал силу порядок, чтобы подошли к концу времена ужаса и беззаконья. Нет, не мог. У цивилизации не было ни единого шанса. Цент ляжет костьми, но растопчет ногой ее росток, погубит всех, умучает, истерзает, но не допустит возврата к старым временам. И уж конечно, творя великие злодеяния, он ни в коем случае не забудет о своем друге Владике, для которого наверняка успел придумать целый набор новых первоклассных пыток.
– Я призываю вас радоваться даденной возможности стать свободными, – ответил Цент. – Разве вы не видите, каким благом оказался для вас так называемый конец света? Кем вы были до него? Вот ты, Юрий. Кем ты был в прежние времена?
– Я работал в ресторане быстрого питания, – ответил паренек.
– В ресторане быстрого питания, – повторил Цент. – Это даже звучит отвратительно. Ну а ты?
Перст оратора уперся в худую женщину лет сорока.
– Я была педагогом в школе.
– Педагогом. Ясно. Что хоть преподавала?
– Математику.
– Ну а ты?
На этот раз Цент обратился к полному мужчине с каким-то хронически безрадостным лицом.
– Был мелким госслужащим, – не вдаваясь в подробности, ответил тот.
– Представитель старого режима, значит. А ты? Да, да, ты. Ты кем была?
Некрасивая девушка с коротко остриженными волосами сбивчиво сообщила, что была она студенткой, но на кого училась, не помнит, поскольку обучение происходило по инновационной методике, получившей широкое распространение в последние десятилетия перед концом света. Методика была проста и удобна: родители регулярно заносили в учебное заведение конверты, а дитя занималось решительно всем, чем угодно, кроме, собственно, обучения.
– Достаточно, – подытожил Цент. – Картина ясна, как день. Мелкие служащие, студенты, учителя. И Юрий, разносчик бутербродов. А есть ли среди вас олигархи? Миллиардеры? Министры? Может, тут где-нибудь и президент затесался? Нет? Как странно.
– Что ты пытаешься сказать? – спросил Андрей.
– Да я уж и не знаю, как можно выразиться яснее, – развел руками Цент. – Вы все тоскуете о прошлой жизни. О старом мире, который сгинул навсегда. Каждый божий день вы ноете, как плохо вам живется сейчас, и как прекрасно было тогда. И я этого не понимаю. Что хорошего было у вас в прошлом? Никто из вас не купался в роскоши, не мог позволить себе загорать на палубе собственной яхты, не имел пятиэтажного особняка, не рассекал по дорогам на крутой тачке, ввергая в зависть лохов на ржавых ведрах. Вы все были почти нищими, пахали за еду, не имели никаких перспектив, и все, что ждало вас в будущем, это унизительно грошовая пенсия, до которой, к слову, еще нужно было умудриться дожить. И хоть убейте меня ломом по затылку, но я не понимаю, о чем хорошем вы так яростно горюете.
– Но так была устроена жизнь, – сказал кто-то из толпы. – Это норма.
– Норма? – фыркнул Цент. – Какая норма? Покажите мне ту божественную скрижаль, заверенную подписью святой троицы и большой небесной печатью, где было бы сказано, что весь этот отстой является нормой.
– Так было всегда, – подал голос другой умник.
Цент и его без труда поставил на место:
