– Но в девяностые было ужасно, – заявил какой-то мужик из первого ряда. – Тогда кругом были бандиты, и эти… младореформаторы.
Лицо Цента перекосилось гневом. Он уставился на святотатца пылающими очами, и прокричал:
– Что? Ужасно было? Да как дерзнули твои уста произнести столь отвратительную клевету? После такого их только грязью набить осталось.
– Да я ничего, я просто так… – забормотал мужик.
Цент стремительно выхватил из кобуры пистолет, и направил его на умника.
– А ну живо пихай грязь себе в рот! – приказал он. – Живо! Иначе….
Когда требовалось, Цент бывал очень убедительным. Мужика не пришлось уговаривать дважды. Он тут же упал на колени и набил свой рот грязью.
– Легко отделался, – сообщил ему Цент. – А остальные знайте: кто следующий вздумает хулить священные девяностые, того обнулю, и не поморщусь. Ужасно, видите ли, тогда было. Да что вы помните? Что? Вы ничего не помните. Вы и знали мало, да и то забыли. Сами забыли, охотно, с удовольствием. Вы, конечно, станете оправдываться, что, мол, мозги вам промыли. Как будто там есть что промывать. Но я эти оправдания не приму, ибо нельзя человеку промыть мозги без его на то согласия. Вы этого хотели. Хотели, чтобы вам в ваши головы пустопорожние лжи напихали, лишь бы скорее забыть страшные для вас времена свободы. О, как же страшитесь вы ее. От одной мысли о свободе у вас кишки сводит и сфинктер слабнет. Начинаете метаться, скулить, ищите лихорадочно хозяина, который ввергнет вас в столь любимое вами рабское состояние. Нет вам оправдания. Презираю вас всех глубочайшим образом.
И Цент демонстративно отвернулся от людей, давая понять, что ему даже смотреть на них нестерпимо противно.
– Возможно, мы чего-то не помним, что-то забыли, а что-то и не знали, – сказал Андрей. – Лично я только и слышал отовсюду, что девяностые были ужасающим временем. И даже верил в это. Правда, я ведь их застал в сознательном возрасте. И когда вспоминал то время, то не видел в нем ничего ужасного и кошмарного. Время было как время. Было там плохое, было и хорошее.
– Да ведь плохое-то было от кого? – воскликнул Цент. – От таких, как вы! В то время, когда свободные люди изо всех сил тянули нацию к воле и свету, вы, ненавистное, вечно все подавляющее большинство, вцепились в свой свинарник ногтями и зубами, и ну визжать – не хотим! Хотим обратно, в барак! Не нужна нам свобода. Подайте нам хозяина всемогущего, чтобы карал и миловал нас, ничтожных. Без хозяина-то мы мигом сгинем, ибо тупые и слабые. Сами за себя решить не можем, постоять за себя неспособны. Очень тоскуем по крепкой руке, держащей поводок, и по тугому ошейнику на горле.
– А те свободные люди, о которых ты говоришь, кто они? – спросила Алиса.
– Они были богоравны и велики, – произнес Цент, и скупая мужская слеза скатилась по его щеке. – О, что за люди! Нынче таких уж нет. Остался я, последний из свободных людей.
– Но как их называли? – нетерпеливо воскликнул заинтригованный Андрей.
– Их называли прекрасным и величественным словом – братки.
– Братки? – удивился мужик с грязью во рту. – Да ведь они же бандиты.
Цент даже пистолет не успел поднять – на умника набросились стоящие рядом с ним люди, и начали воспитывать кулаками по организму. При этом они кричали, чтобы гад закрыл пасть, и не мешал им, темным, познавать свободу.
– Я больше не буду! – клялся мужик.
– Я ему не верю! – завопил Юра, и двинул жертве ногой по лицу. – Вот он точно хочет обратно в рабство. А я не хочу. Не хочу обратно, в ресторан быстрого питания. Там все клиенты хамы, и платят гроши.
Паренек провернул к Центу раскрасневшееся лицо, и взмолился:
– Расскажи нам о свободных людях. Открой нам глаза.
Цент дождался окончания экзекуции, приосанился, и заговорил:
– Хочется мне, люди, сказать вам, что такое была наша братва. Вы слыхали от отцов и братьев, в какой чести были наши пацаны: и в Греции, и в Турции, и на иных курортах, везде нашим пацанам был почет и уважение. И паханы у нас были свои, наши паханы, конкретные, авторитеты великие, а не какие-то назначенцы московские или иная погань. Все взяли программисты проклятые! Все пропало! Только и остались мы, последние из конкретных пацанов, мамонты да динозавры. Как жена при крепко пьющем муже – вроде бы он и есть, муж этот, а толку от него хрен да еще один: ни тебе шубу не купит, ни ночью не потискает. Лежит себе колодой зловонной, пузыри сопливые пускает.
– Это он сейчас о чем? – шепотом спросила Алиса у Андрея.
– Сам пытаюсь понять, – пожал плечами тот. – Послушаем, что дальше будет.
– Вот в какое время, пацаны, выпало нам братвой быть, – воодушевленно продолжал Цент. – Вот на чем стоит наша братва. Нет уз святее тех, что связывают промеж собою всех членов ОПГ. Отец любит свое дитя, мать любит свое дитя, а дитя в это время пьет, курит и беременеет в восьмом классе. Ох уж эти детки!
– Что-то я его совсем перестал понимать, – вполголоса признался стоящий рядом с Юрой мужик. – При чем тут дети?
– Пущай говорит, – важно изрек Юра. – Конкретный пацан попусту балаболить не станет.
