– Когда это – всегда? Когда? Двести лет назад на Руси православной нормой было рабство, оно же крепостное право. В те волшебные времена людей продавали, как вещи, забивали кнутами за мелкие провинности, обменивали на породистых щенков или травили медведями. И это было нормой. И все, кого секли, травили и продавали, тоже свято верили, что все так и должно быть, ибо норма. А еще раньше была иная норма – наезжали разные перцы из степи, набрасывали арканы на шеи местным обитателям, и тащили на невольничьи рынки. И тоже все относились к этому как к норме. Да, приезжают, да, угоняют и продают в далекие земли. Норма же. Но я вам так скажу – нет никакой нормы. Есть только лохи, готовые безропотно терпеть ту или иную форму отстоя. И вы все, все здесь присутствующие, лохи. Не только Юрий, разносчик бутербродов, но все вы. Зрю пред собою, и вижу толпу лохов.
– А ведь он прав, – вдруг сказала Алиса, стоящая возле танка, рядом с Андреем, Машкой и доставленной Владиком Олей. – Я, честно говоря, тоже не понимаю, что вы все так вздыхаете по старым временам. Я вот, к примеру, вспоминаю их без розовых очков. Да, были какие-то вещи, которых теперь немножко не хватает. Но ведь было и много того, от чего любой рад был бы избавиться.
– Вот, вот, – обрадовался Цент. – Хоть кто-то сохранил способность соображать. Да разве вы все не видите, что конец света это не катастрофа, это благо? Ведь он освободил вас.
– От чего освободил? – крикнул кто-то из толпы.
– От всего! От всех цепей, которыми вы были скованны по рукам и ногам. Скованны добровольно, ибо нельзя взалкать свободы, родившись и живя в рабстве. Кто не видел свободы, не ощутил ее сладкий пьянящий вкус, тот не станет стремиться к ней. Вы жили в тюрьме, и не понимали этого. Вы не могли сбежать из своей темницы, потому что бегут не откуда-то, бегут куда-то. Но как вы могли бежать к свободе, если никогда не видели ее, не ощутили ее, не познали ее счастья? И даже когда стены вашего узилища вдруг рухнули сами, без вашего участия, вы не поняли этого. Вы не поняли, что отныне свободны. Не поняли, потому что не видели свободы. Вы думали, что тюрьма и есть ваш мир, думали, что заключение в ней, это норма. И теперь вы оплакиваете свою прежнюю неволю, мечтаете вернуть ее, снова очутиться в знакомой камере за прочной решеткой. А еще обижаетесь, что я называю вас лохами. Скажите нижайшее спасибо, что не называю вас иными словами всемогущего русского языка, а многие из них так и просятся на язык. Вы думаете, что строите здесь будущее? Возрождаете цивилизацию? Ничего подобного. Вы пытаетесь отстроить заново свою тюрьму.
– Но как жить иначе? – вопросил многократно оплеванный Юра. – Мы иначе не умеем. Мы ничего не видели, кроме старого мира.
– Это хороший вопрос, – одобрил Цент. – Очень правильный вопрос. Вы действительно ничего не видели, кроме своей тюрьмы, но лишь потому, что не хотели видеть. Вам больше по нраву жить слепцами и глупцами, это легко, просто и голова не перегревается. А был, меж тем, период в истории родной страны, когда впервые за тысячелетнюю историю воссияла над заснеженными просторами, над разбитыми дорогами, над грязными дворами свобода. Она вспыхнула, как звезда Вифлеемская, ознаменовав наступление новой эры. Эры свободы. Эры человека! И восстали люди, и подняли головы гордо, и была в них сила великая. Они приняли свободу, слились с ней в единое целое, и стали они первыми вольным людьми на земле этой с начала времен. То были титаны! Исполины! Не было для них ничего невозможного. Они восстали из гущи рабского стада, чтобы строить новый мир, мир свободных и сильных людей. Они готовы были повести человечество к светлому будущему. Но человечество отринуло свободу. Оно, как и вы, возмечтало вернуться в привычную и родную тюрьму, ибо лишь там, за прочными стенами и крепкими запорами, могло почувствовать себя как дома. Тяжело быть свободным. Не каждый сможет. А многие не станут и пытаться. Рабская участь легче, и, порой, приятнее. И люди не пошли за свободными титанами, они воздвигли на пьедестал тех, кто пообещал им возврат в тюрьму. Вот как отвергнута была свобода неблагодарным стадом и упущен великий шанс на счастье. Вот когда свершился настоящий конец света. Кончилось все светлое, хорошее и интересное, сменившись мраком, отстоем и безнадегой.
Цент замолчал, тяжело дыша после пламенной речи. Люди, внимавшие ему в гробовой тишине, не находили, что сказать. В итоге храбрости набрался все тот же Юра. По всей видимости, решил, что ему уже нечего терять.
– О каких временах свободы ты говорить? – спросил он. – Когда были те времена? Я о них не слышал.
– Я тоже, – прозвучало из толпы.
– И я.
Вскоре уже все гомонили вразнобой, сообщая друг другу, что не помнят никаких свободных времен. Цент смочил горло коньяком из фляги, после чего люто крикнул:
– Позор вам! Позор! Не только от свободы, но и от памяти отреклись вы. Ведь прошло так мало лет, и многие из вас еще застали те великие времена. Ведь я говорю о благословенных девяностых.
Народ остолбенел. Люди явно ждали чего-то иного.
