Кровь нужна? Да, пожалуйста! Своей крови Эржебетт не жалко! Сейчас — нет, нисколько. Вон, течёт, капает из царапин и ссадин, из-под содранной кожи. Мало? Будет ещё!
И не нужны ни ножи, ни камни. Сгодятся зубы, ногти. Ногти — обломанные, острые. Зубы — крепкие, здоровые.
Она раздирает запястье левой руки ногтями правой, она грызёт зубами собственное предплечье. Боли почти нет: Эржебетт успела научиться у матери отрешаться от боли в ведьмином экстазе. Во рту чувствуется солоноватый привкус. А сердце переполняет страх. Страх опоздать. Не успеть.
Есть! Вены вспороты.
Кровь уже не сочится капля за каплей. Кровь вьётся по коже быстрой тонкой струйкой-змейкой. А вот уже и не такой тонкой…
Эржебет подступила вплотную к зарастающей преграде. Просунула кровоточащую руку в отверстие — теперь уже не больше ведрообразного шлема саксонских рыцарей.
Или рука теперь навеки останется замурованной в смыкающейся границе между мирами. Или…
Она сказала, что помнила. А запомнила она каждое слово Бернгарда. Эржебетт выпалила всё. Негромко (чтобы не услышали и не узнали там, на берегу), но чётко и быстро.
И:
— А-ун-на…
И:
— Гу-хать-яп-паш…
И:
— Пакх-тью-эф-фос…
И — дальше.
Бернгард говорил. Она повторяла.
И снова. И опять.
Слово за словом. Фразу, за фразой.
И не беда, что она не понимала сути произносимой формулы. Главное — не ошибиться. Главное — повторить правильно. Даже если не получиться запомнить.
О, она будет повторять, как прилежная ученица, всё, что понадобится.
Как понадобится.
Сколько понадобится.
С каждым выдыхаемым Эржебетт звуком всё отчётливее, всё явственнее и громче слышались новые слова заклинания, исходящего из уст Бернгарда.
Получалось…
Ещё оседала на дно Мёртвого озера кровь ведьмы-матери. Ещё ложилась последними бесформенными сгустками на рудную черту-стену. Закрывая брешь.
Но с другой стороны рваной границы тоже… — кап-кап-кап — часто капала кровь. Тоже — сильная, тоже — кровь Изначальных.
И эта кровь открывала закрытое.
С той стороны крови, правда, было меньше, но зато вся она, до последней капли, попадала точно на прореху точно. Не рассеиваясь в воде, не окрашивая понапрасну камни возле рудной черты.
Это уравновешивало две силы — созидающая и разрушающая. И вторая всё же постепенно перевешивала первую.
Слова, громко произнесённые тевтонским магистром с озёрного берега, тут же обращались в слабое едва-едва различимое эхо, и звучали повторно торопливым почти неслышным речитативом ведьминой дочери, нашептываемым прямо на рудную черту.
Слова Бернгарда долетали до Эржебетт, её слова до него — нет. Но это ничего не меняло. Сила слов таилась не в силе голоса их произносившего. Древняя сила заключалась в самих словах. И слова Эржебетт ложились на слова Бернгарда, разбивая, разрушая уже созданное ими.
В чьих словах крылось сейчас больше страсти и исступления? Пожалуй, что в её, не в его.
Над разделительной преградой между двух обиталищ звучало одно заклинание и сразу, с небольшим запозданием, ему вторило другое. То же самое.
Кровавая рана в кровавой границе затягивалась. И никак не могла затянуться.
Зияющая брешь конвульсивно дёргалась, словно пасть смертельно раненного чудища. Рваные края то сужались, то расширялись. То стремились сомкнуться, то размыкались вновь.
Они будто жевали. Будто пережёвывали.
А в самой серёдке маленьким вихрем кружился тёмный туман Шоломонарии. Он гасил багровые всполохи порушенной рудной черты. Туман никак не мог определиться: просачиваться ли ему наружу, втягиваться ли внутрь. Его-то, туман этот и жевали чудовищные челюсти. Такое было впечатление…
А где-то наверху-внизу плавала отрубленная голова Велички со змеящимися волосами. Мёртвая голова смотрела сквозь толщу мёртвых вод белками закатившихся глаз. Мёртвая голова бесстрастно наблюдала за борьбой древней крови и древних слов.
Мастер Бернгард тоже смотрел в воду. Только тевтонский магистр мог видеть сейчас в тёмных глубинах не больше, чем видели глаза казнённой им ведьмы. По сути, он не видел ничего. И ничего не знал. А незнание успокаивает.
Мастер Бернгард был спокоен. Он закрывал Проклятый Проход. И искренне верил, что открыть снова больше некому. Мастер Бернгард не допускал мысли, что ошибается, и не ведал сомнений.
Бернгард произнёс последнее слово магической формулы.
Эржебетт повторила.
Бернгард замолчал.
Замолчала Эржебетт.
Магистр спихнул ногой в воду обезглавленный труп Велички. Затем подошёл к коню, сел в седло и направил коня к ущелью. Бернгард уезжал, даже не оглянувшись. А под мёртвыми водами оставалась так и не сомкнувшаяся брешь в рудной черте.
Эржебетт застонала. Обессилевшая, она повалилась перед зияющей прорехой мироздания в лужу собственной крови. Ей было плохо и неудивительно: пока магистр произносил слова над чужой кровью, она заклинала над своей.
Тёмный туман Шоломонарии вновь устремился наружу — в холодные воды Мёртвого озера.
Эржебетт отодрала край рваного подола. Кое-как обмотала полоской ткани кровоточащую левую руку. А вот сил затянуть повязку потуже уже не доставало. Кровь Изначальных настырно сочилась из-под грязной тряпки.
