Я вижу вдалеке что-то необычное. Сквозь плотный туман. Пучки тростника, молчаливо тянущие пушистые колоски к небу. Там вода. Много воды. Озеро. Это сон? Зеркальная гладь видна чётче, открывая взору мягкое отражение очертаний берега, покрытого сочными травинками нежного цвета, словно весенней травы и жёлтых лютиков. Темные покатые силуэты старых и мощных ив склонились над поверхностью, молчаливо смотря на свое подобие. И тишина. Такая глухая, что даже собственного сердцебиения не слышно и не чувствуется отклика душ. Словно их нет вовсе. Пугающее равнодушие стелется внутри, пуская корни медленно и тягуче, не причиняя боли, но принося понимание, что это было не напрасно. Мягкое касание давно забытого воспоминания немного бередит ленивые мысли, заставляя их расступиться. Память о словах учителя, который рассказывал о старой легенде и предсказании. Что же там говорилось? Мир понесется как исполинский создатель душ, лишившийся поневоле крыльев. И через флуктуации будет создаваться правильное и неправильное, неподвластное для тех, кто хранит равновесие. Но придет живое и…
— Аквила-а-а, проснись!
Меня словно выдергивало со дна реки. Глаза не хотелось разлеплять как минимум никогда… Я не выспалась. Вроде только легла спать, а вся ночь прошла как один час? Какой ужас. И сон странный снился. Не понятно ничего. Меня кто-то настойчиво, но мягко тормошил, засунув руку в мой спальный мешок. А ещё что-то говорил тихо и ласково, отчего снова начал наваливаться сон.
— Подъем, мелочь! — уже буквально рыкнули мне в ухо. Я резко распахнула глаза, подрываясь и вылетая из спального мешка, как раненная лисица. Действительно, уже брезжил рассвет, облачая ранее звёздное небо в нежные розоватые оттенки. Я растерянно огляделась, мелко дрожа и ежась от утренней прохлады, безжалостно пробравшейся под свитер. Мужчины уже не спали: Инк бодро складывал пожитки и заваривал невесть откуда взявшийся чай на костре, а Эррор, ставший причиной моего резкого подъёма, довольно скалился рядом. Я раздражённо махнула немного распушившимся не то от страха не то от холода хвостом и предпочла проигнорировать выходку чернокостного скелета. Лучше пойду помогу Инку с завтраком.
Рядом с костром так кстати обнаружилась добытая кем-то из них пачка сосисок, и организовав подходящие прутики, я принялась зажаривать угощение на огне, изредка перебрасываясь непринуждёнными фразами с художником.
— Знаешь, эти сосиски вкуснее всего готовить именно на огне, Аквила. Я специально их взял с собой, — радостно трещал хранитель, нагло присаживаясь почти вплотную и помогая мне поворачивать часть прутиков с едой, — ты раньше ела такое?
— Нет. Но пахнет приятно. Думаю, это неплохая еда.
— Неплохая? О-о-о, да ты точно оценишь. А что ты вообще больше всего любишь есть? Я помню, что тебе джем нравится, хотя и не уверен теперь, — Инк сейчас поочередно отпивал цветную жидкость из флакончиков, висящих на поясе, идущим через всю его грудь. Интересно, что это? Пахнет это очень необычно, но довольно приятно. Недовольный Эррор сел по другую сторону от меня, с прищуром глядя на художника и беря кружку.
— Я люблю форель и масло, — непринужденно ответила я. Рядом поперхнулся чаем разрушитель, едва не пролив напиток на свое чёрное пальто, вызывая полный любопытства взгляд Инка. Меня же полностью завлекли цветные флаконы, заманчиво сверкающие в свете восходящего солнца. Это что-то неизведанное. К этому почему-то тянуло, словно ребенка к открытому пламени. Очнулась от наваждения когда уже дотронулась до пояса художника, медленно проводя пальцами по звякающим стекляшкам и мою руку порывисто не перехватил подскочивший Эррор.
— А вот это тебе лучше не трогать, детка, — он ощутимо сжал мое запястье и злобно зыркнул на растерянного товарища странным долгим взглядом. Я поняла, что сделала что-то не то, но недоумевала, почему это случилось. Что в этих флаконах и почему они меня так завлекли? Похожие чувства я испытывала собирая осколки энергии, путешествуя по родному миру.
— Что это? — я решила спросить у Эррора, чтобы успокоить его и заодно получить ответ. Отчего-то проскользнувшее в его взгляде моментом ранее разочарование отозвалось в моей душе неприятным уколом. Он перевел взгляд на меня и, видимо увидев в моих глазах растерянность, отпустил руку и заметно расслабился, опередив с ответом уже хотевшего заговорить художника:
— Да эмоции это. Это полено пьет их, чтобы из бревна превратиться в живое существо, чертов Пиноккио. Не вздумай пить эту хрень! — он уселся обратно и стал уплетать приготовленный на огне завтрак.
