Прощай, любовь моя, прощай, я возвращаюсь, как Джульетта, в свое заточение, и отец знает, что здесь ему уготована роль няньки. Папина рука непоколебима, я сопротивляюсь его хватке, пытаясь вырваться, ржавчина на коже, прощай, моя любовь, прощай, моя любовь, кричу я, и отец поднимает руку — сейчас последует удар, удар, который он так никогда и не посмел на меня обрушить, сейчас он на меня упадет, но отец всего лишь подбирает мое белье, оправляет на мне платье, он не плачет, мужчины не плачут, но он сгребает меня в охапку и прячет от чужих глаз.
Он считает, что так сможет меня защитить.
Страх перед чужими глазами — чистейший образец одиночества.
Калеб уселся на каменной ограде у дома — крайней точке, к которой он мог приближаться с тех пор, как отец отменил лето и запретил всякие контакты с внешним миром. Теперь жизнь разделилась на две части: в одной царила паранойя — это была вотчина папы, дом, где им приходилось жить, тесный и гнетуще закрытый, как никогда; на другой стороне мира обитала опасность. Она не всегда явно проявляла себя и не была очевидной. Порой опасность существовала только в словах отца, который каждый день умудрялся найти какое-нибудь устройство для слежения, прослушиваемый телефон или камеру, спрятанную в многочисленных закутках дома. Калеб зевнул и вспомнил толстые линзы очков Тунис и веснушки на ее носу. Скука этого лета взаперти изматывала больше, чем бесконечная жара, обрушившаяся на страну.
— Ка-калеб, зайди в дом и закрой все окна! — крикнул отец, выглянув на крыльцо в поисках Касандры. И затем еле слышно зашептал: — Н-не… н-не… п-приближайся к муравьям, Ка-калеб! Они уже ползут сюда!
Муравьи и правда ползли. Небольшая процессия уже начала восхождение по ступеням лестницы, взяв курс на ноги юного посланника смерти.
Выпученные глаза отца резко контрастировали с его спокойным голосом военного, которому приходилось бывать свидетелем невиданно жестоких сцен и при этом поддерживать боевой порядок в своих войсках любыми средствами и во имя любых целей. Поджав ноги, Калеб отодвинулся от муравьев. Он подчинился.
Хоть бы Касандра ушла навсегда.
В глубине души Калеб хотел, чтобы самые ужасные опасения отца сбылись. Вся эта паранойя, запертая за стенами дома, вполне могла иметь цель, точку в центре мишени, в которую, возможно, точно падали стрелы папиных страхов.
Хоть бы Касандра исчезла раз и навсегда.
Калеб пожевал губами и подобрал мертвого воробья, которого, скорее всего, постигла внезапная смерть в саду. Не секрет, что сердце у этих птиц чрезвычайно слабое и летний зной не способствует их выживанию. Но могло быть и по-другому. Возможно, воробей задел крылом голову мальчика — может, это была одна из птиц-самоубийц, что слетались со всех сторон в поисках Калеба — облегчения, даруемого смертью, — и пикировали вниз, как камикадзе, дабы исполнить какую-то Божественную, неизвестную ему миссию. Теперь это не имело значения, потому что воробей был мертв и его сомнительная ценность заключалась в том, чтобы пополнить коллекцию ангела смерти — его коллекцию мертвых существ.
Он начал собирать ее годом раньше в терапевтических целях по совету матери. Каждый раз, беседуя с сыном на импровизированном сеансе в одной из комнат дома, она поджимала губы.
— Тебе придется что-то делать с трупами, — говорила мать. — Я про крупных и средних животных, Калеб. Забудь о насекомых. Кто обратит внимание на мертвое насекомое, на такой пустяк? Они исчезают в мгновение ока. В то время как остальные животные могут быть полезны. В природе все пригодится. Природа все пускает в оборот.
Мать была права, однако Калеб последовал ее совету лишь спустя время. Через несколько месяцев он открыл свое настоящее призвание.
Искусство.
Или что-то на него похожее.
Инсталляция из трупиков птиц, белок, кроликов, уличного кота, лягушек, змей — памятник непостоянству жизни и процессу распада, форму которого определяли животные-самоубийцы и желание Калеба выступать в роли ангела милосердия.
Искусство, спрятанное в подвале.
Пазл Калеба.
Касандра была единственной, кто видел эту инсталляцию, всего один раз и совершенно случайно. Старшая сестра искала старый фотообъектив из тех, что отец обычно забрасывал в пыльные чемоданы вместе со старыми фото, которые обретали свое единственное предназначение в поддержании равновесия этого дома посреди подвальной сырости. Вместо фотообъектива Касандра нашла загадочное сооружение из разложившихся тел и старых скелетов.
Старшей сестре хладнокровия было не занимать. У нее была кровь курицы-мутанта. Она поднялась наверх и без стука вошла в комнату брата:
— Ты свинья, понял? Убийца кроликов.
Калеб поднял на нее взгляд, выдавил особенно раздражающий его прыщ на лбу и ответил:
Больше ничего не нужно было добавлять. Каждый понял, какой смысл таился в словах другого. Касандра с ненавистью посмотрела на брата:
